ЛИСТКИ ПЕРВОГО ТАЛИСМАНА
Почему плакал цветок
V
Дни шли своим чередом, каждый день приносил и свои радости, и свои горести. Постепенно они вытесняли друг друга из моей памяти, уходили в прошлое и забывались. А теперь вот все всколыхнулось в душе, все вспоминается, все так и стоит перед глазами. Да что уж — когда возьмет за сердце, вовек не забудется...
Как-то раз, набрав в речке полные-ведра воды, я почти бегом шла домой. Торопилась. Шум реки утихал, знакомая тропинка поперек берега кончалась, оставалось только перейти наискосок проселочную дорогу, но тут откуда-то вывернулись два старика. Они шли мне навстречу по другой стороне пыльной дороги. Я остановилась и стала ждать, пока старики пройдут мимо, потому что обычай строго запрещал женщине переходитьдорогу мужчинам. Поглядывая на стариков, я поняла, что они чем-то взволнованы, и невольно прислушалась к их разговору. Как только они поравнялись со мной, один из них проговорил:
— Что ни говори, а Толистан-эфенди стал забывать заветы всевышнего. Слуги аллаха ему этого не простят.
— Думаешь, убьют? — испуганно отозвался другой.
Мне показалось, что в меня ударила молния: в глазах потемнело, в висках застучало. Сама не своя я поплелась вслед за стариками, вместо того чтобы перейти улицу и отнести воду домой. Я ловила каждое их слово.
— Говорят, в ауле Теберда этому Толистану и рта не дали раскрыть, выгнали с площади, где народ собрался. Тут же хотели прикончить камнями, да Толистан-то хитер, словчил, скрылся, будто сквозь землю провалился,— продолжал рассказывать первый старик.
— Тоба, тоба! Подумать только! — сокрушался его спутник.— А верно ли, что на
площади в Теберде и сам муфтыx был?
— Верно, аллахом клянусь, верно. И кады был там, и сам муфты.
— И Толистан посмел при них все это сказать? — будто бы все еще сомневаясь, продолжал расспрашивать второй.— Как же это можно обучать грамоте и тех, кто носит папаху, и тех, кто носит платок.
— Эй, если бы Толистан только это говорил! — старик досадливо махнул рукой и даже чуть-чуть замедлил шаг.— Если бы он вздумал учить тех, кто носит платок, только Корану, разве кады так рассвирепел бы? А то ведь он всех заклинал немедля расправиться с этим нечестивцем!
— А что же еще Толистан надумал?
— Нет, нет, и не спрашивай, мне страшно и повторить,— старик снова замедлил шаг.
— Прошу тебя, не бойся, кроме меня и аллаха, никто ничего не услышит,— уговаривал его любопытный друг.
-Не знаю даже, как и объяснить тебе... Понимаешь, перед всем народом на площади у мечети Толистан сказал: «Пора наших девочек учить грамоте наравне с мальчиками. И надо учить их не только читать Коран! Надо учить наших детей русскому языку, да и на родном языке пора нам научиться читать и писать».
— Тоба, тоба! И как же он все-таки унес ноги? Ну, да они ему это все равно так не спустят.
— Да, люди говорят, что Толистана повесят,— подтвердил старик.
Как только старик произнес это страшное слово, ведра мои вместе с коромыслом грохнулись на землю, и я побежала обратно. Я неслась что было сил, но мне казалось, будто ноги мои тяжелеют с каждой минутой и вот-вот прирастут к земле. Я задыхалась, слезы тяжелым комом стояли в горле. Страшная мысль сжигала меня: а вдруг Толистана уже повесили?! С глухими рыданиями я вбежала во двор, ворвалась в дом и остолбенела. Учитель Толистан сидел в своей комнате с двумя мужчинами. Они мирно беседовали.
— Учитель! — голос мой сорвался на отчаянный крик, и, не в силах больше выговорить ни слова, я заплакала навзрыд.
— Что ты, что ты, Асият? — испуганный моим видом, учитель Толистан вскочил с места и подошел ко мне.
— Кто тебя обидел, душа моя?
Тут у меня язык совсем отнялся. Мне показалось, я ослепла и оглохла, потому что в голове моей возникла какая-то нестерпимая боль. Она билась в висках и подкатывала к сердцу. Словно через глухую стену мне снова послышался испуганный голос учителя Толистана:
— Асият, что с тобой, что с тобой случилось?
С трудом ворочая языком, я выдохнула одно-единственное слово:
— Идут!
— Кто идет, куда? — учитель Толистан взял меня за плечи и долго смотрел мне в глаза, будто хотел в них прочесть что-то. И я поняла — он ничего не знает!
Эта мысль привела меня в чувство.
— Идут! Тебя убьют, повесят! Я сама слышала...— больше я ничего не могла ем сказать.
Учитель Толистан улыбнулся, повел меня к тахте, усадил и обратился к мужчинам:
— Подумайте только, надо же так испугать девочку. Это дочка моего соседа Капляна. Такая умница.— Он повернулся ко мне: — Успокойся, Асият, прошу тебя, успокойся, это самая черная ложь. Да я давно слышал всю эту чепуху. Никто меня не повесит. Люди стали понимать, что грамота нужна не только богатым, иди домой, отдохни, полежи немного. А обо мне не беспокойся и думать забудь.
— Иди, иди, дочка, да будет у тебя крепкое здоровье и долгая жизнь,— улыбнулся мне один из мужчин, сидевших с учителем Толистаном.
От сердца чуть-чуть отлегло, и я ушла. Медленно брела я по дороге к месту, где бросила ведра, снова набрала воды в речке, отнесла домой и направилась к Нурхан.
— Нету дома, исчезла куда-то,— сказала ее мать.
— Тетя Дарихан, а вы не знаете, куда она ушла? — спросила я, надеясь, что мать все-таки знает, где Нурхан.
— Не знаю, не знаю,— покачала она головой.— Сказала, что к тебе пошла.
Побродив по окрестным улочкам в поисках Нурхан, я вышла на главную площадь к мечети. Там взволнованно шумела толпа мужчин, а женщины и дети сидели возле плетеного забора, огораживающего площадь. Среди них была и моя Нурхан. Окликнув ее, я спросила негромко:
— Что ты здесь торчишь, Нурхан? Разве ты ничего не слышала о Толистане?
— Слышала, слышала,— закивала Нурхан,— я то же тебя искала. Не бойся, ничего они с ним не сделают. Видишь, люди расходятся. Тут один смельчак как крик нет: «Пусть только кто посмеет хоть пальцем тронуть Толистана! И волос не упадет с его головы, пока наши руки могут держать кинжалы!..»
И верно, народ расходился. Площадь затихла, мужчины, негромко переговариваясь на ходу, спешили к брошенным делам. Женщины, неохотно расставаясь друг с другом, тоже потянулись к своим очагам. Постепенно площадь у мечети опустела.
И все-таки мне было не по себе. Я схватила Нурхан за руку и потащила к дому учителя Толистана. Едва мы успели дойти до ворот, как позади нас послышались резкие, злые голоса. Кричали женщины. Мы с Нурхан испуганно оглянулись. К нам, выкрикивая страшные проклятия, бежали человек десять.
— Наглат! Наглат! Наглат! — неслось вдоль пыль ной улицы.
В этой толпе была и тетя Дарихан, мать моей подруги. Она-то и кричала истошно:
— Бросайте эти топоры и вилы! Раз уж наши мужчины не смогли взгреть его ими как следует, нам-то они зачем? Бросайте топоры и вилы, говорю вам! Мы проучим этого вероотступника по-своему! Бросайте топоры, берите коромысла и ножницы! Бейте этого гяура коромыслами, колите его ножницами! У нас-то он забудет про свои чертовы затеи! Уж мы-то не позволим ему позорить наших дочерей.
В эти страшные минуты я просто не узнавала тетю Дарихан, всегда такую добрую и приветливую. В глазах у нее метался какой-то адский огонь, лицо было перекошено ненавистью. Она рвалась вперед с такой решительностью, что остальные женщины, не раздумывая, повиновались ей, словно стадо овец. В руках у тети Дарихан была палка, на конце которой болталась русская азбука, подаренная Нурхан учителем Толистаном. Время от времени тетя Дарихан поворачивалась к бегущим позади нее женщинам и поднимала палку с азбукой над головой:
— Правоверные, посмотрите, какую пакость сунул в руки моей дочери этот эфенди! Посмотрите! Да что это я? Да какой же он эфенди? — запальчиво причитала она.— Да где же это видано, чтобы эфенди дал в руки девочке гяурский китап?!
Женщины ураганом пронеслись мимо, даже не заметив нас. Как угорелые они ринулись в дом учителя Толистана и тут же одна за одной выскочили обратно. Стало ясно, что Толистана в комнатах не было. Женщины метались по двору, обшарили все — и сарай, и курятник, но учителя так и не нашли.
Пока они носились по двору, учитель Толистан неожиданно возник неподалеку от нас, на другой стороне улицы. Мы сорвались и помчались к нему, но женщины тоже успели заметить Толистана и побежали за нами по пятам. Он понял, в чем дело. Резко повернувшись, он тоже побежал вдоль улицы и вдруг исчез из глаз, будто сквозь землю провалился. Не знаю, каким чудом я углядела, что учитель Толистан скрылся в старом, заброшенном доме, где часто играли наши мальчишки. Там был глубокий подвал. Но ослепленные гневом женщины, ясное дело, не заметили этого и промчались мимо.
Переждав, пока они скрылись из виду, мы с Нурхан пробрались к подвалу и дернули дверь. Она не поддавалась.
— Учитель, открой,— прошептала я и тихонько постучала.
— Это ты, Асият? — раздался за дверью приглушенный голос учителя Толистана.
— Да, да, это мы, открой нам,— наперебой зашептали мы с Нурхан.
— Нет, мои девочки, не открою,— строго ответил учитель Толистан,— нельзя вам сюда заходить, отправляйтесь-ка по домам.
— Послушай нас, учитель,— продолжала настаивать на своем Нурхан.— Нам никак нельзя идти домой. Если они заметят, что мы были здесь, тут же обшарят весь дом и тебя найдут. Открой нам, ради аллаха, никак нельзя нам уйти отсюда!
Учитель рывком открыл дверь, и мы в один миг оказались в сыром и темном подвале. Нурхан тут же всхлипнула и, упав на колени, залилась горькими слезами.
— Моя книга!.. Моя азбука!..— всхлипывала она, забывая о том, что ее могут услышать с улицы.
— Тише, душа моя, тише!..— прошептал учитель Толистан.— Что с твоей книгой?
— Мою азбуку нашла моя мама... она ее разорвала...— с трудом сдерживая рыдания, прошептала Нурхан и закрыла лицо руками.
— Ой, не плачь ты из-за этого! Ну, дам я тебе другую книгу, еще лучше привезу из города. Это пустяки... Идите-ка лучше домой и передайте моим, чтобы не беспокоились. Женщины поостынут, и я приду...
— И чего они взбесились? — спросила я.— Чем плохо девочкам знать грамоту?
Учитель Толистан ничего мне не ответил на это. Уселся на старое сено в углу подвала, поманил нас к себе.
— Так-то вот, мои девочки... Да если бы за мной гнались мужчины, разве я прятался бы здесь? Да ни за что! А с женщин какой спрос? Ведь и впрямь заколют ножницами...
— Ну, чем ты им насолил, учитель, за что они хотят тебя убить? — не унималась я.
Учитель Толистан вздохнул.
— Э-эй, моя умница, в конце концов на моей голове не платок, а папаха. А ведь бывает, что и невинную женщину ни за что ни про что убивают.
Нурхан удивилась, как это могут убивать ни за что ни про что. Учитель Толистан, как мне показалось, вдруг забыл обо всех своих бедах. Вроде бы он уже не чувствовал усталости, не помнил бранных слов, которых вдоволь наслышался за день, не видел и нас с Нурхан, а видел что-то свое. Голос его звучал спокойно и ровно.
— Бывает такое, бывает... Вот, к слову, такая была история. Давно это случилось, мои милые, давно, а все же люди помнят об этом и по сей день.— Он немного помолчал, как делал всегда, когда начинал новую сказку, и, вздохнув, продолжал:— В далекой стране Александрии жила красивая девушка. Ее отец, Теон, был большим ученым. И свою дочь он научил грамоте и всяким другим наукам. Гипатия училась так прилежно, что вскоре стала знать больше, чем ее ученый отец. Чего только не знала эта красивая девушка! И как земля наша устроена, и какие звезды на небе блещут, и даже душа человеческая не была для нее тайной. В том городе, где жила Гипатия, была очень большая, хорошая школа. И люди просили мудрую Гипатию обучать детей в этой школе, хотя считалось, что женщине быть учителем ни к чему. Гипатия согласилась и обучала детей нисколько не хуже, а лучше, чем многие учителя-мужчины. Самые трудные, вроде бы непонятные поначалу события и вещи Гипатия объясняла легко, таким красивым, звонким голосом, что в школу часто приходили жители этого города — просто послушать ее. Да что там жители! Мудрецы со всех концов света приезжали в город только увидеть Гипатию, только поговорить с ней. Люди слагали о ее мудрости и солнцеликой красоте стихи и песни. И с ней советовался по всяким важным делам сам правитель Александрии. Но все же нашлись у этой прекрасной девушки завистники-монахи. Служили монахи в храме, это вроде нашей мечети, но почитали не аллаха, а своего бога — Христа. Один самый главный монах, злобный завистник Кирилл Александрийский, совсем потерял покой из-за доброй славы Гипатии и задумал ее погубить. Через верных людей стал распускать слухи, что своим ученьем Гипатия оскверняет веру, соблазняет людей, мол, вместо того чтобы проводить свободное время в храме за молитвой, они бегают слушать богопротивные россказни Гипатии. Один прислушался к наговору, второй, третий... И многие, особенно монахи, поверили, что Гипатия вероотступница, хотя она никогда ничего плохого не говорила о боге Христе, а просто хотела, чтобы люди учились и больше знали. Ослепленные злым наветом Кирилла, монахи затащили Гипатию в храм Кессарион и там замучили ее до смерти... А потом ее, уже мертвую, волокли по улицам и сожгли на костре. Так жестоко расправились глупые люди с этой прекрасной девушкой. Погибла несравненная красота, погас светоч мудрости...
Учитель Толистан умолк. Мне стало страшно, я боялась отвести взгляд от тонкой полоски света, бьющей через щель в тяжелую темноту подвала. Верно, думала я, вот так же сияли в темноте жизни красота и ум мудрой и доброй Гипатии.
— И к тебе они пристают, как к Гипатии, что ли? — спросила моя неугомонная Нурхан, нарушая наше тяжелое молчание.
— Кто знает...— вздохнул учитель Толистан,— Если могли убить женщину...— Помоему, он не хотел говорить об этом и перевел разговор на другое.— Пора вам, мои девочки, пора. Спасибо, что посидели со мной, порадовали меня своей заботой, да будет у вас крепкое здоровье. Когда вы рядом, сердце мое радуется. А теперь выбирайтесь из этой сырости. Да к моим не забудьте заглянуть.
Мы с Нурхан с большой осторожностью выбрались на улицу.
В своем дворе я старательно вывела на земле имя «Гипатия». С тех пор я всегда помнюэту красивую, мудрую и несчастную женщину.
А ты, мой учитель Толистан, да разве я могу тебя забыть когда-нибудь? Как много тызнал! Ты был для меня самым мудрым из мудрых...