ЛИСТКИ ПЕРВОГО ТАЛИСМАНА
Почему плакал цветок
VIII
Несколько дней подряд мой отец был все такой же хмурый и молчаливый и почти ничего не ел. Раньше, бывало, он каждую свободную минуту хлопотал по хозяйству, а в эти дни на все махнул рукой. Дров наколет немного — да и только. Даже плетень, сбитый соседской коровой, так и валялся на земле,— отец вроде бы и не замечал его.
Как-то под вечер я сама взялась за дело и решила поставить плетень. Конечно, я провозилась до той поры, пока отец не пришел с работы, да так ничего и не сделала.
— Брось, Асият, не надрывайся. Теперь уж все равно,— угрюмо сказал отец.
— Почему, дада? — удивилась я.— Без плетня наш огород совсем погибнет. И так соседские коровы без конца сюда шастают.
— И то правда,— согласился отец.— А то потом люди осудят, скажут: собственный плетень не мог починить, какой же он мужчина. Пожалуй, надо все-таки привести хозяйство в порядок. Пусть тот, кто будет жить в нашем доме, знает, что мы с тобой не из ленивых.
— Как это понять, дада? — испуганно спросила я.
Но отец промолчал. Он повозился с плетнем, укрепил его, потряс на прочность. Направляясь в дом, сказал мне:
— Собери мусор и приходи.
Чувствуя что-то неладное, я быстренько смела в кучу обрезки и поспешила в дом. По привычке мы сели с отцом у очага. Я спустила пониже к огню котел, висящий на цепи, и раздула огонь.
— Лучше бы нам не переселяться сюда,— сказал снова угрюмо отец,
— А что, что случилось, дада, скажи мне? — за волновалась я.
— Все мне здесь не по душе. Эфенди Толистан совсем ум потерял и хочет учить детей языку гяуров. Одни за него кровь готовы пролить, а другие, того и гляди, повесят. Родные братья стали врагами. Ты подумай, что натворил этот Абылькярим, Навеки проклял своего родного брата Умара, а ведь у него всего-то один брат на свете. Такой жадный этот Абылькярим, что даже колья своей изгороди заострил с двух концов, чтоб и в земле покрепче сидели, и поверху ни одна живая душа не пробралась. Он, видите ли, учился в каком-то Птырбыхе и теперь болтает о какой-то новой власти... Да и сам Умар хорош, все ему нипочем. Якуп, и тот умом тронулся, сперва чуть не прибил свою дочь, а потом сам же отдал ей в руки гяурский китап. Нет, нет, Асият, я совсем здесь сбился с толку.
Отец вытащил из огня щепку, долго разглядывал ее, потом снова бросил в очаг.
— Нельзя, нельзя нам больше оставаться в этом селении. Надо поскорее уходить отсюда.
— Куда же нам идти, дада? — спросила я, чуть не плача, а сердце мое как-то противно заныло от не хороших предчувствий.
— Завтра же переберемся на старое место, недельку-другую там побудем и тронемся в дальний путь.
— Куда, куда же мы пойдем?
— Мы возвратимся в Астомбыль, Асият, в Астомбыль.
— Как это так — возвратимся, дада? Разве мы там жили? Почему же ты сказал — возвратимся?
— Нет, дочка, не жили там никогда ни мы, ни наши предки. Да только люди испокон века так говорят,— ответил отец и, встретив мой растерянный взгляд, добавил: — Знаешь, сколько абазин туда поуехало. В Астомбыле одни мусульмане живут.
— И здесь тоже мусульмане живут,— возразила я.
— Мусульмане-то мусульмане, да ты же сама видишь, что здесь творится. Слышал я, здесь вообще скоро все вверх дном перевернется, все перепутается, и не узнаешь, кто какой веры. Будто бы какие-то фиргауны объявились и сюда движутся. Да еще поговаривают, что они царя хотят убить... Будто бы у каждого в кармане по свиному рылу, нам всем будут губы мазать. Лучше уж помереть с голоду, чем целовать свиное рыло...
Помню, в тот вечер отец впервые говорил со мной как со взрослой. Видно, много горечи скопилось в душе у него за все одиноко прожитые годы.
— И эфенди Толистан,— продолжал он,— говорят, знается с этими самыми фиргаунами. Потому-то люди так и недовольны им... А вчера, Асият, я встретил князя Аслямбека из Мысрока. Он тоже возвращается в Астомбыль. Он сказал мне так: «Поможешь мне, Каплян, перегнать табун через перевал, я тебя устрою в Астомбыле». Вот я и думаю — поедем с ним. Тяжело ли нам подняться? Богатства у нас нет, родных тоже нет, а добрые соседи везде найдутся.
— Не надо, не надо нам ехать, дада! — в отчаянии прошептала я и заплакала.— Боюсь,
боюсь...
— А чего тебе бояться, дочка? Куда судьба ни забросит, все вместе будем. Для тебя одной я и маюсь на белом свете. Пока жив, тебе бояться нечего,— повторял отец, успокаивая меня.
Нехотя он поужинал, а мне совсем есть не хотелось. Только я убрала со стола, к нам зашли два старика, и отец повел их во двор. Они осмотрели двор, сарай, заглянули в огород и стали сговариваться о цене. Тут уж я поняла, что отец не переменит решения... А через час-другой к нам стали заглядывать соседи.
Первой появилась тетя Дарихан. Она смотрела на отца с обидой.
— Только-только свыклись друг с другом, а вы уезжаете... И зачем так торопиться? В народе говорят: если не с кем тебе посоветоваться — ставь перед собой папаху и советуйся с нею... А у тебя, Каплян, слава аллаху, и соседи есть. Можно было и с нами словом обмолвиться...
— Клянусь, Каплян, зря ты это дело затеял,— поддержал ее дядя Якуп, входя к нам. Из-за спины его выглядывала Нурхан.— Так мы привыкли к твоей девочке, что, будь она и волосинкой в глазу, все равно не стали бы ее вынимать. Такая у тебя девочка хорошая, обходительная,— улыбнулся он мне.
Нурхан как-то несмело, медленно подошла ко мне, взяла за руку, да так и стояла молча.
Следом за ними пришел учитель Толистан. Без дальних слов он сказал отцу:
— Хоть ты, Каплян, и не посоветовался с нами, соседями, а все же у тебя есть еще время обдумать все и самому. Подумай еще и сегодня, и завтра. Посоветуйся со своим сердцем. А лучший советчик в таком деле — время, не торопись, не спеши, обдумай все как следует.
Меня спросишь, я тебе так скажу: долина, где ты еще не бывал, всегда полна сушеным мясом, хорошо там, где нас нет. Ну, понятно, князь Аслямбек уезжает, ему везде хорошо. А ты-то куда поднялся? Нечего тебе делать в Турции, Каплян, знаю, народ там голодает. А здесь у нас скоро перемены будут к лучшему. Скоро...
— Спасибо на добром слове, Толистан, да только давно все обдумано. И там наши люди живут,— ответил отец безучастно, просто ради уважения.
Учитель Толистан понял это и рассердился.
— Значит, говоришь, живут, Каплян?! — сказал он с необычной для его всегда ровного нрава досадой в голосе.— И правда, живут. Да тебе-то зачем эта жизнь? Без родной души, без родного очага? У тебя дочь и без того сирота! Погибают под чужим небом, жалеют, что уехали, да и к чему они вернутся сюда? Все бросил я, все потеряли! Не думай, что это легко, захотел — и вернулся. Попомнишь мои слова... В конце концов поезжай один, оставь Асият на время у меня. Осмотришься, устроишься. Понравится — и дочь заберешь.
Отец отмолчался, видно, он не хотел обидеть учителя и не мог переменить своего решения. Утром он разбудил меня чуть свет:
— Уйдем, пока нас никто не видит. А то каждый норовит свое слово сказать, просто голова идет кругом от этих советов.
— Сейчас, сейчас, дада,— я вскочила и выбежала в сени. Гвоздем я нацарапала на стене слова прощания: «До лучшего, учитель Толистан! До лучшего, Нурхан! До лучшего, маленькая Тима!» И вывела большими буквами свое имя: «Асият».
Мне думалось, что я больше никого из них не увижу... Но у ворот стояла запряженная волами арба дяди Якупа.
— Что это ты, Якуп, так рано поднялся? — спросил отец.— Куда путь держишь?
— Садись, Каплян,— вздохнул дядя Якуп.— Садись, Асият. Хочется вам что-нибудь хорошее на прощанье сделать, да что я могу-то, кроме как проводить вас немного?
Мы с отцом забрались было на арбу, как на улице появился учитель Толистан. Он подошел к отцу и сказал тихо: Сушеное мясо — одно из вкусных у горцев блюд.
— В добрый час, Каплян, в добрый час, да будет легкой ваша дорога. До лучшего, маленькая Асият,— улыбнулся он мне.— И все же мне обидно за вас обоих. Уходя в Турцию, наш народ сам себе могилу копает. Разве можно оставлять родную землю? Никогда наши предки не жили в Астомбыле, а ты, Каплян, одно заладил — «возвращаемся в Астомбыль»... Ну, аллах тебе судья. Давай-ка по-братски попрощаемся.
Учитель Толистан крепко обнял моего отца, а я, не в силах вымолвить ни слова, молча смотрела на этих двух родных мне людей. Мне все еще казалось, что вот-вот учитель Толистан убедит моего отца остаться. Но ничего этого не произошло. Учитель Толистан еще раз грустно повторил: «До лучшего, маленькая Асият». Видно, только эти слова и мог сказать мне на прощанье Толистан. До сих пор слышится мне его голос в минуты расставания и его слова — далекие, грустные и добрые.
Вслед за отцом я тоже взобралась на арбу. Только примостилась на сене, покрытом черной буркой, как из-под нее показалась рука и ущипнула меня. Испугавшись, я вскрикнула. Но тут же из-под бурки вылезла Нурхан, довольная своей выдумкой.
Родная мне душа, милая моя Нурхан, она не проспала прощальную нашу зарю! Как больно было мне расставаться с подругой моего неласкового детства. Казалось, отрывала я часть своего сердца. С кем же, как не с тобой, моя родная, делилась я своей болью и своей радостью?!
Нурхан села рядом, обняла меня и прижалась ко мне. А впереди сидели наши отцы, тоже рядышком, как родные братья. И зачем нам было расставаться в то утро? И кто только надоумил моего бедного отца отправиться в этот недобрый путь? Кто нам мешал жить бок о бок с такими хорошими людьми? Остались бы, были бы всю жизнь добрыми соседями. Так нет же! Дядя Якуп остановил быков. Все мы слезли с подводы попрощаться последний раз.
За горой вспыхнуло солнце, но его тут же заволокло тучами. Пошел мелкий дождь. Тучи быстро сливались, затягивая небо пеленой тоскливого, серого тумана. Там, где горы сходились с небом, тучи были багровые, как кровь...
Нурхан с плачем бросилась ко мне, прижалась щекой, мокрой от слез и дождя. Я сняла с головы свой платок, и она тоже сняла свой. Мы поменялись платками и повязали их друг другу на добрую память.
Пришла самая горькая минута расставания... Помню, я шла за отцом по дороге и все оглядывалась. Все мне казалось, что я забыла у Нурхан что-то очень-очень мне нужное, без чего нельзя обойтись...