ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
Дорога

I
Поверьте мне, у человека нет ничего дороже родной земли, той земли, что слышала первый его крик с колыбели и крепко держала босые, еще нетвердые ноги при первых шагах. В этой проклятой тюрьме, в этих холодных стенах день у меня длиннее месяца, а месяц долог, как год, но каждый миг рвется душа моя в далекое детство, к родным горам, к тем каменистым тропинкам, по которым я покорно шла за отцом в эту чужую страну.
Вначале мы ехали на арбе. Впереди сидел седобородый погонщик Хамзат, в середине нарядная, в белом шелковом платье княгиня Сарана, жена князя Аслямбека, рядом с ней беззаботный и болтливый мальчуган в белой черкеске, а в самом конце арбы, сжавшись в комок, сидела я. Отец мой с князем Аслямбеком гнали табун через перевалы. Им помогали трое мужчин из нашего селения. Помню, звали их Галим, Бакир и Нарик.
Мы поднимались в горы, и с каждым поворотом дорога становилась все уже и уже, а горы сходились друг с другом все ближе и ближе; волы и быки все чаще и. чаще останавливались, и погонщик Хамзат с трудом заставлял их идти дальше.
За одним из самых крутых поворотов волы остановились. Погонщик Хамзат испуганно оглянулся назад. Узкой дороги не было. Она оборвалась, исчезла, заслонилась обледеневшими скалами. За ними сердито ревела на все голоса бурная горная речка. Казалось, и волны, и дорога, и речка — все тянули нас вниз, уговаривали вернуться.
Впереди виднелась лишь одна-единственная тропинка, ползущая, как змея, по ледяным скалам и горам, Хамзат долго-долго разглядывал ее. Видно, о чем-то раздумывал.
Наконец он развернул арбу, поправил ярмо на спуск и распряг волов. Мы все слезли и уселись на густую траву под огромной скалой красного гранита. Из скалы пробивались и сочились два тихих ручейка. Заметив их, маленький Джамбулат удивился:
— Ой, а почему эти ручьи красные, кто их подкрасил?
— Это скалы плачут, сынок,— ответил ему старый Хамзат.
— А почему они плачут? — как и все дети, не унимался Джамбулат.
— Они ранены, сынок. У них глубокие раны,— терпеливо объяснял Хамзат.
— А кто же ранил эти скалы, кто?
— Время их ранило, Джамбулат, время.
— А разве у времени есть кинжал?
— Есть у времени кинжал, есть,— вздохнул Хамзат.
— А какое оно, это время, Хамзат? — еще больше удивляясь, не отставал Джамбулат.
— Большое оно, очень большое.
— А что же оно, злое, что ли?
— Злое оно, мой мальчик, очень, очень злое...
Хамзат посмотрел на тучи, затянувшие синь неба над нашими головами. Внезапно неподалеку сверкнули одна за другой ослепительные молнии, громыхнул гром, и хлынул дождь. Мы спрятались под арбой. Приближался вечер, а дождь все лил и лил. Никто из нас не заметил, откуда подошел к арбе князь Аслямбек. Он сказал, что мой отец, Галим, Бакир и Нарик остались с табуном в лесу, и пошел искать место, где можно было бы спрятаться от дождя. Вскоре он вернулся и повел нас в какой-то высокий грот. Там они с Хамзатом натаскали сырого сена с арбы, усадили нас и развели костер. Хамзат приготовил на костре какую-то еду, но мне и смотреть на нее не хотелось. Я беспрестанно думала об отце. Как он там, под открытым небом, в такой ливень? Было похоже, что ливень зарядил на всю ночь.
— Почему, Асият, ты не ешь? — послышался мне словно бы издалека голос князя Аслямбека.— Подвигайся поближе к огню, ешь, не стесняйся.
— Не хочется,— сказала я, исподлобья взглянув на князя.
— Что значит — не хочется? Садись, садись рядом с Сараной, она теперь тебе как мать,— настаивал он, поглядывая то на меня, то на княгиню.
Пришлось покориться. Я села поближе к старому Хамзату, взяла кусочек хатыка. Да чтоб он подавился, этот князь! И поесть не давал мне его жадный, сверкающий взгляд! В какую сторону ни повернусь, глаза его тут как тут,— ни костер, ни ночная мгла не помеха им. Сердцем я чувствовала, что надо было мне сейчас же подняться, побежать, разыскать отца, умолять вернуться обратно, чтобы ни шагу больше вместе с этим ненавистным мне князем Аслямбеком. С первого раза он был мне не по душе. Надо было, надо было тогда бежать , да я медлила. Часто так бывает: человек видит, чувствует, откуда идет к нему беда, а уйти от нее не находит сил. И зачем наш разум иной раз так упрямо противится голосу сердца? Вроде бы я и поднялась, отошла от костра, хотела идти к отцу. Да куда пойдешь? Где он, мой отец? Кругом тьма да грозовое небо. Грохочущие яростью горы да ливень, хоть за струйки его цепляйся и карабкайся к тучам, чтоб только не видеть этого князя! Снова вернулась я к тлеющему костру, прилегла, укрылась старым салопом и чуть задремала. И тут же в страхе очнулась: мне показалось, что где-то рядом сверкнули глаза князя Аслямбека. «Чтоб пуля прошила эти глаза!» — подумала я. Однако возле меня никого не было. У костра по-прежнему одиноко сидел старый Хамзат. Мой страх немного прошел. Княгиня Сарана, Джамбулат и князь Аслямбек спали. Я снова улеглась, укрылась войлоком, но заснуть не могла. То и дело вспоминался разгозор старого Хамзата с маленьким Джамбулатом. Как это горы могут плакать? О чем? И почему у времени есть кинжал? Почему он ранит эти скалы? Какое оно, это время? Эти вопросы не давали мне покоя, но тогда я так и не разобралась ни в одном из них. Наконец уснула, и приснился мне какой-то всадник в белой черкеске, на белом коне с крыльями. Будто он вытащил из белых ножен красный, огнем пылающий меч и протянул мне. С испугом я отшатнулась, закричала, но всадник, лицом похожий на моего отца, сказал: «Не бойся, тебя этот меч не заденет. Он твой, он обожжет того, на кого ты его направишь. Держи!» Меч оказался в моих руках, и с криком я очнулась.
Дождь перестал. Косые лучи раннего солнца проникали в наш грот. На стенах его блестели, как слезы, крупные капли.
— Пора, пора в путь. Давайте-ка быстро собираться,— послышался властный голос князя Аслямбека.
Все собрались. Наконец вернулся и мой отец — мокрый, усталый.
— Ну и ливень! Денег бы столько аллах послал, сколько капель у этого дождя,— как-то очень невесело сказал он, сел к потухшему костру, отломил кусочек хатыка, кусочек сушеного мяса и стал медленно, нехотя жевать.
Я молча смотрела на него. Он, точно, был похож лицом на белого всадника, приснившегося мне... Бедный мой отец, каково ему было после бессонной ночи гнать дальше огромный табун?
— Асият, достань из артмака мои чувяки,— сказал он,— Эти совсем мокрые, да и глины на них смотри сколько. Тяжело.
Я принесла артмак, достала сухие чувяки из сыромятной кожи. Отец переобулся, мокрые завернул в тряпку и убрал. Хамзат привел к гроту трех коней — княгине Саране, Джамбулату и мне.
— А теперь я поеду обратно,— сказал старый Хамзат, прилаживая на спину моего коня войлок вместо седла.— Дочка, смотри, будешь подниматься по обрывистым тропинкам, держись крепче за гриву. Сорваться можно. Постарайся вернуться поскорее. За море не езди.
— Если бы отец согласился...
— Ничего, он одумается. Нет человека, который не ошибался бы... Иди-ка сюда, Асият, давай тебя подсажу. Так, одной рукой держись за уздечку, другой за гриву. Конь у тебя хороший, умный, привык к горам. Он тебе сам выберет удобную дорогу, только держись крепче — и все. Ну все, дочка, бзила,— Хамзат сжал мою руку.
Все мужчины поочередно тоже обнялись с этим добрым седым стариком. В эти минуты высокие горы слышали одно-единственное слово — «бзила». Бзила, бзила! До лучшего, до хорошей встречи...
Мы тронулись в путь. Впереди, за табуном, неохотно поднимавшимся по узкой тропинке, мужчины. Следом за ними княгиня Сарана, маленький Джамбулат, потом я.
Старый Хамзат запряг волов, уселся на арбу и крикнул: «Цо!» Арба медленно двинулась.
И неожиданно старый Хамзат запел. Субханалах, субханалах! Это было чудо! Кто бы мог подумать, что этот маленький старик с тихим голосом может запеть так сильно и
душевно. Остановив коня, затаив дыхание, я прислушалась. Чудесный голос старого
Хамзата летел над горами, лесом и скалами. Казалось, нависшие над бездной скалы вотвот сорвутся, загрохочут, вторя голосу старика. Субханалах! Эта песня, этот голос!
Словно невидимую нить, она вытягивала из сердца и тянула к себе. Такая сила, такая свобода! Не в той ли песне Хамзата было то самое счастье, ради которого мы двинулись в свой неведомый путь?..
Не знаю, сколько времени я простояла, слушая песню Хамзата. Взглянула вперед. Все мои спутники тоже остановились и, повернув головы, слушали Хамзата.
— Цо! Цо! — далеко-далеко отозвалось эхо, и снова песня прошлась над горами, улетая от нас все дальше и дальше. Сколько мужества в ней было, сколько грусти! Она тянула меня, звала за собой, эта песня старого Хамзата, да только могла ли я вернуться, оставив отца одного на нашей трудной дороге?.. Почему она не имела власти над моим отцом, почему не заставила его вернуться обратно?!
Хамзат уехал, а мы, перестав слышать его голос, тронулись вперед. Одна выше другой дыбились перед нами черные горы, вставая на пути. До сих пор мне кажется, что они хотели задержать нас, не дать уйти со своей земли...
С большими трудностями, едва не падая от усталости, мы добрались до моря. Оно было мрачное. С воем бились о гранитный берег его черные волны с белыми кипящими гривами. Куда рвалось оно, почему сердилось? И чего ему не хватало в неоглядной дали, просящей тишины и покоя? Зачем билось оно, силясь опрокинуть свои твердые берега?..
К морю мы подошли уже без табуна. Князь Аслямбек продал лошадей и овец в дороге, в абхазском ауле. Не было с нами ни Галима, ни Бакира, ни Нарика: они, как и старый Хамзат, вернулись по домам. Нас осталось всего пять человек: я, мой отец, князь Аслямбек, княгиня Сарана и маленький Джамбулат.
Три дня мы гостили в прибрежном абхазском ауле,название его я забыла. Все эти три дня князь Аслямбек был особенно веселый и щедрый. Он везде ходил рядом с моим отцом как с ровней, сажал его рядом с собой за столом и спрашивал совета во всех делах. Я заметила, что это не по душе было княгине Саране. Правда, она ни разу ничего не сказала, но беспрестанные хмурые взгляды, поджатые губы выдавали ее недовольство тем, что князь на короткой ноге с моим отцом-холопом.
На третий день утром я вышла за ворота —посмотреть абхазское селение. Медленно шла по улице и присматривалась к домам. Они стояли на широкой улице, окруженные большими садами, далеко друг от друга. Совсем непохожие на наши селения. Не видно ни стариков, сидящих на лавках у ворот, ни соседей, снующих из дома в дом. Все здесь было мне в диво. Я свернула в переулок и вдруг заметила впереди себя князя Аслямбека с княгиней Сараной. Они медленно прогуливались, громко переговариваясь. Я невольно прислушалась, о чем они говорят.
— Пусти холопа через порог, он обязательно сядет на твою постель,— слышался недовольный голос княгини.— И что ты нашел в этом Капляне? Что он тебе дался? Ходишь с ним, за свой стол сажаешь, и как только ты терпишь, от него же потом за версту несет! И как только кусок тебе в горло идет? Еще и совета у него спрашиваешь!
— Успокойся, у меня своя голова на плечах,— ответил ей князь Аслямбек.— Знаешь, как говорят: если княгиня вмешивается в дела князя, он уже не князь, не мужчина..
— Но и княгиня становится только прислугой, если не знает, что таится на сердце у князя,— возразила жена.
— Ну, знаешь, княгиня должна сама догадаться, что на сердце у князя,— снова увильнул князь Аслямбек.
— Так можно сказать и о самом князе. Зачем хитрить, скажи лучше, что, ты задумал.
— Я скажу, а ты слушай. В капкан без приманки лиса никогда не попадется.
— А зачем тебе лиса? — удивленно спросила княгиня Сарана.
— Там, куда мы едем, за лисью шкуру хорошо дают.
— Ну, а если ничего за нее не дадут?
Князь Аслямбек на некоторое время умолк. Я терялась в догадках, что за странный разговор идет между ними, ничего не могла понять, а князь вдруг сказал княгине кое-что еще более странное:
— Не дадут, говоришь? Ну, не дадут так не дадут. Все равно мы ничего не теряем, тебе пригодится на воротник.
— Не нужен мне воротник,—снова недовольно сказала княгиня Сарана. Но князь продолжал гнуть свое.
— Тебе не нужно, мне сгодится, брошу у кровати под ноги.
— И что ты загадки загадываешь, говори прямо, о чем речь.
— Скажу и это прямо — не лезь в мои дела, Каплян и Асият пошли за нами, а если обидим их — бросят нас.
— А что за нужда тебе в них?
— Нужда такая же, как и у тебя, но...— князь Аслямбек запнулся, княгиня, чувствуя, что сейчас он скажет ей самое важное, остановилась.
— Что — «но»? Говори, пожалуйста.
Остановился и князь Аслямбек. Они оба стояли спинами ко мне, и я, подходя к ним вплотную, услышала, как князь сказал: «Лишние деньги никому не помешают». Конечно, тогда я не поняла, какой смысл имели эти слова. Но тут князь и княгиня заметили меня.
— Где ты была, красавица Асият? Иди-ка к нам, иди. Каплян вернулся? — ненавистный взгляд припухших, пустых глаз князя Аслямбека впился в меня.
— Нет,— ответила я, опуская глаза, и хотела пройти мимо, но князь сказал:
— Подожди, пойдем домой вместе.
Пришлось покориться.
Возле дома, где мы остановились, взад-вперед расхаживал мой отец. Следом за ним ходил Джамбулат, в одной руке у него блестел маленький кинжал, а в другой был только что срезанный, очищенный от коры прутик. Князь и княгиня зазвали отца и меня в дом.
— Давай-ка, княгиня, выкладывай наши покупки, посмотрим. Нечего нам стесняться, мы с ними одна семья,— сказал князь Аслямбек, поглядывая то на отца, то на меня.
Княгиня подчинилась, выложила из плетеной сумки на диван какие-то свертки, Но я даже не смотрела на них. Из головы у меня не выходил странный разговор князя и княгини, услышанный на улице. Мысленно я снова и снова повторяла слова князя, пытаясь разгадать их скрытый смысл. На душе было тяжело, я чувствовала, что в этом есть какая-то беда для меня. Из оцепенения меня вывели странные речи княгини Сараны:
— А это, Каплян, мы с князем купили тебе. Не удобно будет в чужих краях показаться в залатанной одежде. Примерь, пожалуйста, по-моему, тебе впору.
Подумать только, оказывается, они купили моему отцу темно-синюю шерстяную рубашку, шерстяные брюки, серую каракулевую папаху и сапоги из черного сафьяна. Одним словом: полную черкеску. Отец мой сроду не носил такой хорошей одежды. Он был очень смущен. А князь, довольный смущением отца, посмеиваясь, сгреб в охапку всю одежду и протянул отцу
— Надевай, носи. В наш договор стоимость одежды не войдет. Что ни говори, мы не чужие, как-никак земляки, а теперь уж и друзья. Не хочу я, чтобы ты на люди показывался кое-как, надевай. Буду тебе помогать, но как не разбогатеешь в тех краях,— он подмигнул отцу.
— Да будет аллах везде доволен тобой, князь, но...— еле слышно произнес отец.
— Нет, нет, не хочу слышать никаких «но», все нитки, из которых сотканы эти вещи, все до единой твои.
Отец взял новую одежду, вышел в другую комнату и переоделся. Бедный мой отец, как он переменился! Каким красивым стал в этой дорогой одежде. Рядом с ним пучеглазый князь казался совсем никудышным. Да и ума моему отцу не занимать было.
— До этого часа, Аслямбек, ты не сделал мне ничего плохого. Если и подарок твой от души, я возьму его. И твою доброту никогда не забуду,— с достоинством сказал отец князю.
— Это еще не все, Каплян,— вставила княгиня Сарана.— И твоя Асият не чужая нам. Красивая и умная у тебя дочь, совсем невеста, ей и одеваться красиво. Ну, Асият, примерь-ка и ты новенькое,— княгиня Сарана протянула мне голубое платье из тонкой тафты, потом высокие красные сапожки и расшитую золотом шапочку.
Я взглянула на отца. Он согласно кивнул, и я ушла переодеваться.
Как зачарованная, рассматривала я себя в зеркало, висевшее в одной из комнат, и видела словно не себя, а какую-то другую девушку, очень похожую на меня, но слишком уж повзрослевшую и слишком красивую.
Вечером хозяева-абхазцы собрали в честь нашего приезда гостей. За столом с разными кушаньями гости долго беседовали с князем Аслямбеком и моим отцом, сидевшими рядом. Из этих разговоров я поняла, что мы, абазинцы, очень близки с абхазским народом, у нас похожий язык, одни обычаи. Какой-то старик рассудительно объяснял: «Мы с вами от одного корня, от одной ветки, когда-то, давно, грелись у одного очага, а потом какой-то род решил перейти горы, спустился к морю и развел здесь на берегу свой очаг...»
Словно сказку, я слушала эти рассказы о далеком прошлом, и мне хотелось, чтобы вечер этот длился всегда, вечно, потому что с ним, чувствовала я, кончится то, что люди называют родной землей, родиной. К рассвету все кончилось — и беседа за столом, и веселье, кончилось все... Гостеприимные хозяева проводили нас к морю, на пароход.
Прощаясь с отцом, какой-то молодой мужчина, из родни хозяев, сказал:
— Работать тебе, видно, не привыкать, Каплян. Но все же трудный путь ты выбрал, не стоит он и капли твоего пота. Конечно, не ко времени мои слова, пароход уже ждет. Но попомни: лучше того, что увидишь с первого взгляда, за морем не отыщешь. Чем дольше будешь приглядываться к чужой стране, тем больше горя и слез там увидишь. Знаю, скоро вернешься ты обратно. И мой дом — твой дом, твой приезд — моя радость. В добрый час, Каплян.
Вроде бы звали этого мужчину Басят, Чанба Басят, точно не помню. Но хорошо помнится, что он сказал еще и такие слова: «Лучше потушить пожар в своем доме, чем разжигать очаг в чужом». Басят обнял моего отца, пожал руку и мне. Рука у него была теплая, добрая...
Мы сели на пароход. Он протяжно загудел — раз, другой, третий! И горы отозвались ему эхом, похожим на рыдание. Заморосил дождь. Пароход медленно отчаливал от берега, то поднимаясь по волнам, то опускаясь, и мне казалось в эти минуты, что он вот-вот провалится в бездну. В страхе я все крепче и крепче сжимала отцовскую загрубевшую руку.
Родная земля уходила от нас все дальше и дальше.