ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
III
Когда человек идет по незнакомой дороге, его мучают три вопроса: «Куда она ведет?Долго ли идти? Что впереди?» Но всегда надеешься на хорошее, ведь любая дорога раноили поздно приводит к людям. Люди, люди! А как узнать, какие они? Придешь и гадаешь,враги они или твои братья? Может быть, они, эти незнакомые люди, равнодушные, какстадо баранов, пройдут мимо. Может быть, они как злые шакалы, набросятся на тебя...Люди, люди! Как узнать, что держат они на сердце? Змеи, и те не все ядовитые, но несразу отличишь их по виду. А человека и вовсе сразу понять немыслимо. Это я тогда ещеуяснила.
В тот день, уйдя от Аслкмбека, мы с отцом издалека заметили на незнакомой дороге арбу.Погонщик тоже заметил нас и приостановил быков. Ждал. Отец с тревогой взглянул наменя, а я на него. Мы невольно замедлили шаги с одной и той же мыслью: кто этотчеловек, какой он, добрый или злой? А погонщик махал нам папахой, мол, шагайтепобыстрее.
— Идем-ка, дочка, верно, он хочет взять нас,— отец ускорил шаг.
Возле арбы, запряженной двумя пятнистыми волами, стоял невысокий широкоплечиймужчина в довольно потертой черкеске. Он поздоровался и заговорил с отцом нанезнакомом мне языке. К моему удивлению, отец ответил ему, они разговорились.Погонщик волов, как объяснил мне отец, оказался карачаевцем, из наших краев. Виднобыло, что погонщик — звали его Сафар — очень обрадовался, что мы с Кавказа. Досталгиржин, небольной бурдюк с айраном, и угостил нас. Без умолку Сафар расспрашивал,какие новости на Кавказе, называл то один, то другой аул, жадно слушал ответы отца. Акогда говорил отец, мне казалось, что по щекам Сафара вот-вот потекут слезы, настолькострадальческим было у него лицо, словно он плакал по-мужски, без звука. И меня сталидушить слезы. Наконец Сафар усадил нас на арбу. Едва она тронулась, Сафар обратилсяко мне. Не понимая, я пожала плечами и смущенно взглянула на отца.
— Он спрашивает, как тебя зовут.— Асият,— я постаралась как можно приветливее улыбнуться этому доброму Сафару.
— Сафар,— снова назвал он себя, и отец перевел мне его слова:
— Знали бы вы, как я соскучился по Кавказу. На чужбине человек радуется и собаке,лишь бы она при шла с родной земли. А я хороших людей встретил! На их одежде ещедержится пыль моей родины... Да будет доволен вами аллах, добрые люди.
После этого Сафар надолго замолчал. Молчал и отец, молчала я. Каждый из нас думал очем-то своем. Быки медленно тащились по ухабистой дороге.
У меня из головы не выходили слова княгини Сараны, обидное слово «псаз» так извенело а ушах. Потом я про себя стала проклинать князя Аслямбека, который подлымобманом затащил отца на чужую землю, под чужое небо. Как жалко, что отец неприкончил этого подлеца! Я боялась, как бы князь Аслямбек не догнал нас с какиминибудь головорезами, как бы не стал мстить отцу. У нас считалось самым позорным, еслимужчине отрезали один ус и ухо. Смотрят на такого, сразу видят: получил за своюподлость. Ус отрастет, конечно, а вот ухо — попробуй вырастить...
Мои мысли прервал Сафар. Он пел. Пел тихо, задумчиво, забыв о нас. И в голосе егобыла какая-то неизбывная тоска, мольба о чем-то... Из всех слов я поняла только одноединственное — «Кавказ, Кавказ...»
Отец мой быстро подхватил задумчивый напев и стал подпевать Сафару. Оба они былипечальные, невесело было и мне.
Ехали мы долго, поднялись на высокую гору, спустились. Навстречу выступил лес. Сафарсвернул с дороги, распряг быков и погнал их к воде, журчащей где-то неподалеку.
Как только мы остались вдвоем, отец, усаживаясь на густую траву, сказал:
— Ты не тревожься, Асият. Скоро найдем своих земляков, их здесь много. Устроимся изаживем спокойно. Все же тут мусульманская земля. Видишь, послал нам аллах и этогодоброго человека. Сафар знает, где есть абазинские поселения, отведет нас туда.
— Да я ничего, отец, лишь бы ты был рядом,— постаралась я подбодрить и себя, и его.
Но и отец, и я, оба мы понимали: впереди у нас уже ничего хорошего не будет.
Я нашла в хуржине деревянный гребень и начала расчесывать волосы, разглядываянезнакомую окрестность. Солнце, теплынь, благодать. В орешнике пересвистываютсяптицы, в траве пестреют такие же, как в Бибаркте, цветы... Вроде бы все было такое же,такое же, да не то! Почему, ломала я голову, почему? Ну, а привезти бы сюда башнюАдиюх и поставить на вершине скалы? И аул Инжиглот расселить поблизости, а чутьподальше — аул Бибаркт?.. Нет, нет ничего у меня не получалось из этого. Не былоничего желаннее, чем самой очутиться там, в родных местах. Побежать бы с Нурхан, какбывало, за цветами... Представилось все как наяву. Только цветы трогать не хотелось.Вспомнился красный тюльпан на материнской могиле. Цветы, подумала я, это памятьумершим, цветы не позволят нам забыть о них. Пошли бы с Нурхан к учителю Толистанупослушать его мудрые сказки...
Отец мой растянулся на траве, лежал, закрыв глаза. То ли тоже вспоминал что-то, то ливздремнул.
В эти тихие минуты ничто, казалось, не предвещало беду. Но она стряслась. Неведомооткуда, как вихрь, как сама смерть, подлетели к нам, беззащитным, пять бородатыхвсадников, с кинжалами и табанчи — старинными пистолетами.Схватив платок, я вмиг повязала голову. Отец, испуганный, вскочил.Один из всадников, с большим шрамом через левую щеку, взглянул на меня и проговорилчто-то на непонятном языке. Тут же все они спешились. Четверо обступили отца, а пятый,со шрамом, схватил меня, заломил мне руки. Не помня себя, я кричала и отбивалась чтобыло сил. Устала, ослабела. Видно, стал уставать и этот бандит. И тут я увидела отца.Двое держали его за руки, а двое других приставили острия длинных кинжалов к самомугорлу. Отец не мог шевельнуться. Он смотрел на меня виновато, глаза его молили опрощении за собственное бессилие. Нельзя словами выразить то, что хотели сказать исказали мне добрые глаза отца в тот страшный миг. Нет, лучшене вспоминать об этом. Встретившись взглядом с отцом, я упала замертво.
И больше я ничего не помню.
Очнулась я к вечеру, на закате. Одежда на мне была разорвана, руки в синяках ицарапинах. Голова была тяжелой, все тело болело. Я еле-еле смогла приподняться.Поняла, что лежу на какой-то черной бурке рядом с арбой Сафара. Позвала отца — криквышел слабым, еле себя услышала. Поднялась кое-как, побрела на шум журчащей воды.От ручья медленно поднимался Сафар, держа на руках моего отца. Я бросиласьнавстречу.
Мы вместе с Сафаром дотащили отца до арбы. Вся черкеска на спине у него была мокраяот крови. Я никак не могла развязать артмак. Хотела достать хоть какую-нибудь тряпкуперевязать раны, а руки меня не слушались, дрожали и дергались, я даже не плакала — небыло сил.
Отец молча смотрел на меня усталым, далеким взглядом.
— Четверых мы убили, Асият,— наконец проговорил он с трудом,— но один подлец, сошрамом, все-таки ушел... Ошибся я, дочка, ошибся и загубил твою жизнь. Прости меня.Доверься Сафару, иди с ним...— он снова надолго замолчал.
Сафар перевязал рану, положил отца поудобней, сунул что-то под голову. А я стояла,оцепенев, не зная, чем облегчить отцу страдания. Отец все так же, с мучительноймольбой, смотрел на меня.
— Чу-вя-ки... Чу-вя-ки... Дай, дочка, мои чувяки...— вдруг попросил он.
Я даже не поняла сначала, что он просит. Потом сообразила. Схватила артмак,вытряхнула все вещи. Они лежали передо мной на траве, эти старые чувяки. Еще там, унас на Кавказе, перед тем как попрощаться с Хамзатом, промокший под дождем отецзавернул их в тряпку и сунул в артмак. Некогда было чистить и сушить их. Торопились...Они лежали передо мной на чужой траве, эти старые чувяки с родного Кавказа. И мойумирающий отец просил меня дать их ему. Зачем? «Может, отец заговаривается»,—подумала я.
Подняв сыромятные чувяки с засохшей грязью, положила их рядом с отцом. Когда отецих увидел, в глазах его мелькнула такая радость, будто он наконец нашел то, что искалвсю свою жизнь. Отец не сводил взгляда с этих грязных сыромяток, смотрел на них немигая. Потом протянул почти неживую руку, взял их и прижал к лицу. Мне стало не посебе — он мог показаться со стороны безумным. Ни слова не говоря, глядел на отца иСафар. И тут отец снова заговорил, словно запричитал:
— Чувяки мои, сыромятки, насколько вы умнее меня... Смотри-ка, глину с родной землизахватили. Прости, прости, родная земля, что решился покинуть тебя, поддался соблазнамэтой собаки Аслямбека. Теперь эта чужбина станет моей могилой... И все же я съемнапоследок хоть самую малость родной земли. Прости мне и то, что оторвал от тебя своюдочь и эту горсть по своему неразумению... Ошибся я, горько ошибся...
Странно, что, говоря такое, отец мой, казалось, был в полном разуме, голос звучал какобычно, ровно. Не зная, как нам поступить, мы с Сафаром переглянулись.
Отец тем временем наскоблил с чувяк полную горсть глины и мигом взял ее в рот,проглотил с трудом, задыхаясь. Глаза его закрылись, голова запрокинулась, по лицуразлилась страшная, смертельная бледность.
Я снова потеряла сознание