ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
v
В большой семье Сафара приняли меня как родную. Его жена Байдымат с первой минутыназвала меня дочкой, и не было случая, чтобы она обделила меня куском или обиделасловом. Все, все было у нас поровну — как ее детям, дочери Нази и мальчишкам-близнецам, так и мне. И кусок хлеба, и доброе слово. Нази, почти моя ровесница,держалась со мной как с родной сестрой, а близнецы Хасан и Хусейн ходуном ходиливокруг, всячески стараясь развеселить. А сам Сафар? Да не было дня, чтоб он не спросил,как дела, как здоровье, чего мне хочется!
А мне ничего не хотелось. Ко всему я была ровно неживая. Только горе мое было при мненеотступно, душу жгло, и росла, и росла во мне неизбывная, жестокая боль.
По-карачаевски говорить я не умела, и поначалу им со мной и вовсе трудно было. Но кое-как все же приноровились друг к другу — доброту-то всегда понять можно.
День ото дня стала я разбирать отдельные слова, выучилась и разговаривать.
Рассказали они мне, что хозяин, Сафар Байрамкул-ланы, живет в этом карачаевскомпоселении на чужбине двадцать лет. Ребенком его привезли сюда родители. Теперь вотсемьей обзавелся, женой, детьми. Работает неподалеку, на каменоломне.
Первые сорок дней моей жизни без отца не шли, а тащились медленно, тяжело, как арбана плохой дороге — одни слезы, одни слезы...
Прошло сорок дней. Сафар, по нашим обычаям, собрал своих близких на поминки помоему отцу. Позвал нескольких абазинцев из какого-то поселения.
Когда поминки кончились и почти все разошлись по домам, Сафар повел меня в угловуюкомнату. Там сидели мужчины и одна женщина. Всех троих я еще на поминкахзаприметила.
Один из мужчин был уже в летах, с красивыми тонкими усами на скуластом лице, ростом— не высок, не низок. Сафар называл его Ахмедом.
Второй мог бы сойти за его сына, да только одно не сходилось: глаза жгучие, молодые, ана висках седина. Не ладились как-то эти молодые глаза к поседевшим вискам. А лицосмуглое, загоревшее, блестит, как старая кизиловая палка. И звали этого второго мужчинучудным именем — Кавказ. Высокий, широкоплечий, этот Кавказ все время держался зарукоятку кинжала, висевшего у него на поясе. Ни на миг не давал покоя своейзагрубевшей руке. Будто он и появился на свет божий только затем, чтобы держаться засвой кинжал.
А третьей среди незнакомцев была, как я уже сказала, женщина. Глянула на нее — исловно теплом повеяло. Такая она была — глаз не оторвешь! Лицо нежное, глаза добрые.И молодая совсем. «Это наша Нафиса»,— улыбнулся Сафар.
Все трое наперебой заговорили со мной по-абазински. Бог мой, какая радость вспыхнулав душе, когда услыхала я родную речь! Первый раз после смерти отца затеплилась во мненадежда на жизнь. Раньше-то мне все время умереть хотелось...
Да, тут-то я поняла, что значит звук родной речи на чужбине. Одно слово может исцелитьтвою боль, одно слово может продлить твою жизнь... А если встретишь двоих, троихземляков?! Голова идет кругом, себя не помнишь от радости.
Родина, родина... Вмиг твои незнакомые дети стали мне роднее родного: они говорили натвоем языке. И я потянулась к ним сердцем, доверилась, перестала дичиться. Не былоничего у меня, кроме родного моего языка. Только он один из близких не умер. Толькоодин он, как живая душа, был рядом, был при мне.
Родное наречие матери и отца, ты на этой чужой земле не раз спасало меня от бед, грелотеплом отцовского очага, давало мне ночью приют, а днем кусок хлеба... Пока непомыкается сам человек на чужой стороне, все одно не сможет понять этого счастья —говорить на родном языке с хорошими, добрыми земляками.
Да, трое моих земляков, я видела, были ко мне всей душой. Ни взглядом, ни словом меняне задели. А то ведь и так бывает: начнут жалеть и охать, мол, «бедная», «сирота», отжалости этой лучше сквозь землю провалиться. Нет, у них все было по-хорошему,смотрели на меня спокойно, без жалостливого участия, будто бы говорили взглядами: «Небойся, ведь мы здесь, с тобой, Асият...»
— Чья ты родом, Асият? — спросила меня раньше всех Нафиса. И голос ее прозвучалтихо, напевно — успокаивал.
— Дянжярова...
— Из какого же ты аула?
— Родилась в Инжиглоте, потом жили в Бибаркте.
— Надо же! — Нафиса с неподдельным удивлением глянула на Ахмеда.
— Мы сами-то изГумлокта, это же совсем рядом, как говорят в наших краях,— телята от одной коровы.
— Да, да,— обрадованно закивал Ахмед, мы из рода Калмыха, а этот Кавказ наш сын,наш...— он запнулся, хотя видно было, что сказал не все.
Сам Кавказ все это время сидел неподвижно, глядя на дверь и по-прежнему крепкосжимая рукой рукоять своего кинжала. Когда Сафар, выходивший на минутку, сноваоткрыл дверь, этот Кавказ чуть не выхватил свой кинжал из ножен. Поневоле я стала всебольше и больше приглядываться к нему. Почему у него такое чудное имя — Кавказ? Чтоза Кавказ, я такого имени ни разу не слышала. И почему Ахмед запнулся, когда назвал егосыном... Почему... И все время Кавказ держится за кинжал... Может, он убийца какой?Может, трус? Не зная, что и подумать, я терялась в догадках, то и дело поглядывая наэтого странного Кавказа. Но он хоть бы что, будто меня не было в комнате.
Сафар присел рядом со мной на низенькую табуретку, по привычке кашлянув в кулак,оглядел по очереди всех, словно видел их впервые, и заговорил:
— Вот, дорогие мои, знал я ее отца Капляна не больше часа, а запал он мне в душу на всюжизнь. Хороший он был человек, добрый и сильный, настоящий мужчина, да загубилиего злодеи. Не смог, не успел Каплян отомстить за себя... Но я поклялся, что сам отомщуза его кровь, не дам ей засохнуть, или и мне не жить на свете...— Он достал из карманакакой-то блестящий газырь и протянул мне: — Асият, этот золотой газырь я нашел там, влесу, возле нашей арбы. Его потерял убийца твоего отца.
Дрожащей рукой я взяла у Сафара газырь. На нем было что-то написано, но я не понялачто, и смущенный мой взгляд как-то против моей воли попал на Кавказа.
Мрачный Кавказ поднялся со своего места, подошел ко мне, взглянул на газырь ипроизнес:
— «Халдун-бей — брат кинжала».
Тогда-то я и услыхала впервые приятный такой, совсем негрозный голос этого угрюмогоКавказа.
— Да, это газырь Халдун-бея,— подтвердил Сафар.— Этот Халдун-бей из благородных,князем еще называется, а сам ровно бандит с большой дороги, в спину убил отца нашейнесчастной Асият. Клянусь, я найду его, найду по шраму на щеке, снесу голову и брошусобакам. А чтобы ты помнила мою клятву, Асият, возьми этот газырь и храни его.
Как только золотой газырь снова оказался в моих руках, все поплыло у меня передглазами. Снова привиделся тот проклятый богом день, и бородатые злодеи, и мой бедный,безоружный, растерянный отец с заломленными руками, и два страшных кинжала у егобеззащитного горла. И я вспомнила... И как хищно, бесстыдно блестели глаза у этогозверя со шрамом, когда он схватил меня, словно беспомощного ягненка, которого хотятзаколоть. И как адским огнем сверкнули у лица моего эти самые золотые газыри... Нет,никогда не забыть мне того проклятого дня, того проклятого зверя со шрамом. Онистерзал мое тело, он высосал мою кровь по капле, выжег душу и умылся моимислезами. Невмоготу было мне жить, невмоготу страдать. Все потеряла я в тот треклятыйдень, все — и отца, и честь...
— Халдун-бей, Халдун-бей...— будто и не слыша Сафара, задумчиво повторял Кавказ.—Где-то я слышал это имя, но, хоть убей, не помню где. Халдун... Да, все же он изТрабзона. Точно, точно, он там живет. Ему от меня не уйти...
Сафар похлопал Кавказа по плечу.
— Ладно, договорились. Найдешь его раньше меня — принесешь его голову, я найдураньше — за мной голова.
— И я тоже клянусь отомстить за Капляна,— без лишних слов вмешался в разговор иАхмед.
Пока они все трое говорили о мести, женщина, Нафиса, подсела ко мне и одной рукойобняла меня, а другой то и дело вытирала мои щеки, мокрые от слез. Да и сама Нафиса,видно, еле-еле держалась, чтобы не расплакаться. Наконец она вмешалась в разговормужчин:
— Да будет доволен тобой аллах, Сафар, добрая ты душа. Все ты сделал для этойнесчастной девочки, не бросил ее в беде на дороге, привез ее отца, похоронил по-людски.Нет добрее твоего сердца, может, и мне ты поможешь в одном деле?
— Говори, Нафиса, говори, нет такого, чего бы не захотел я сделать для тебя,— удивилсяСафар.
Нафиса немного помолчала, но потом сказала просто, без прежнего смущения:
— Семья у тебя, сам знаешь, какая большая, а жить все трудней день ото дня. Конечно,ты для Асият столь ко добра сделал, сколько мне и за всю жизнь не ус петь. НикогдаАсият этого не забудет, ты, Сафар, ей теперь за родного отца. И все же прошу тебя —отдай нам Асият, пусть она живет с нами, будет нам дочерью. Она вас будет навещатьчасто, а вместе с ней и наши семьи ближе станут. Как думаешь, Сафар?
Сафар долго-долго молчал, лицом помрачнел даже. Я боялась, не рассердился ли он. Ноон все-таки пересилил себя, ответил Нафисе по-доброму.
— Хоть бы еще сто лет жила у нас эта девочка, все равно она мне не в тягость. Но и тебеотказать не могу, Нафиса. Давай так договоримся — пусть Асият сама выбирает. Уйдет квам, я в обиде не буду. Где ни живи Асият, все равно мне родной дочерью останется. Иклятвы своей я не нарушу.
Нафиса улыбнулась, обняла меня:
— Спасибо, Сафар, за твою доброту. Пойдем к нам, милая Асият, отныне стану я тебематерью, а хозяин мой будет отцом. Нашего Кавказа считай своим братом.
В тяжелом раздумье смотрела я на Сафара. Верно ведь, столько добра сделал мне этотчеловек. А сам-то как жил? Бедняк из бедняков, вечно в нужде, вечно в заботах дахлопотах. А куском хлеба меня не обделял. Ну, а я-то, я-то, какой от меня толк, какаяподмога? И что ни день, все трудней жBлось Сафару. Одного барашка зарезал на поминкимоего отца, второго — недели нет, как соседский князь отобрал, видите ли за то, чтоскотина забрела на его княжеский луг. А коровы у Сафара и в помине не было, молока мыи не нюхали.
Подумала-подумала я и решилась, согласилась пойти к Нафисе. А Сафар не обиделся,нет.
— Как сердце подсказывает, так и ладно,— сказал добряк Сафар.— Не забывай нас,наведывайся. Нужда в чем будет — я всегда помогу.
И в ту же ночь судьба привела меня в селение, где жила Нафиса со своей семьей.
Судьба, судьба, сколько же у тебя неизведанного, сколько у тебя нечаянного! Правдуговорила бабушка Аруджан: «Жизнь, дочка, не имеет ни дна, ни крыши... Твое счастье,если научишься понимать, что к чему». Глядишь и удивляешься: боль, нанесеннуюкаким-нибудь подлецом твоему сердцу, старается вылечить целый джамагат*, да и то невсякого исцелить сумеет. Так вот и тянется цепь, колечко за колечком — один другомунаносит раны, один другому помогает...
К моей злосчастной судьбе люди отнеслись с душой, с добрым участием. Ничем,пылинкой была я на чужой земле, но встречали меня в каждом бедном доме как родную,как человека...
Джамагат - мир, население всего аула