ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
Тревожное время
I
Нищему жить среди бедняков куда проще: этот накормит, тот обласкает, третий доброеслово скажет — вроде и душе полегче.
Так и со мной было поначалу в абазинском поселении Токяль, у Нафисы. Тут слышала яродную речь, тут люди жили по нашим, родным обычаям.
Когда разнеслась обо мне весть, дверь в доме у Нафисы ну просто не закрывалась. Так иходят, так и ходят и стар и млад — все расспрашивают, чья да из какого аула. И не былосреди них человека, который бы не допытывался: «Как жизнь там, у нас?..»
«Как жизнь там, у нас?»
Вспоминаю эти слова и по сей день удивляюсь. Чудно все же люди устроены! Большеполсотни лет живут на чужой земле, дети у них здесь понародились и выросли, а вот досих пор на родину тянет, все хотят знать: «Как жизнь там, у нас?» А ведь родной Кавказто помнят лишь старики да старухи, те, что помоложе, на чужбине и выросли. Да не сталачужбина родной землей. Все тоскуют о тех местах, где жили деды и прадеды, все толькои спрашивают, какой там Эльбрус да Марух, что за речка Кума, много ли в Кубани воды,по-прежнему ли бурлит и пенится наш Инджиг?.. «Там, у нас... У нас... У нас!» Тогдавсему этому я удивлялась.
А теперь мне бы хоть одним глазком взглянуть на наши горы и речки, хоть часокпобывать там, у нас, в родимом селении... Тянет, зовет к себе родная земля, родина...
В доме у Нафисы мне жилось спокойно, да только день ото дня на сердце становилосьтяжелей. Нет, не подумайте, что обижали меня. Нет! Не было этого. Но жгло меня моегоре, ни на минуту не давало покоя. Не выходила из головы смерть моего отца и этоужасное насилие.
Бывало, Нафиса целыми днями от меня не отходит, то приласкает, то платье свое какоеперешьет — мне отдаст, то вспомнит что-то забавное из своей жизни — лишь бырастормошить меня немного, лишь бы утешить. Да только ничего не помогало.
Ахмед спозаранку уходил из дома — пас аульских коров. По вечерам тоже не сидел сложаруки, занимался хозяйством, там починит, тут приладит — все в руках у него горело. А вдом войдет, ни забот тебе, ни усталости — все за порогом оставалось. Сядет у очага,расскажет, где побывал, кого повидал, что где случилось-стряслось.
И только сын их, Кавказ, душу свою держал за семью замками. Не по годам молчаливый,угрюмый, дома он не засиживался, а то и по целым неделям не являлся. Вернется —усталый, еле на ногах стоит, через силу глотает свой кусок хлеба. И все равно утромподнимается затемно, тайком уйдет и вернется с восходом солнца. А потом сноваисчезнет на неделю. Просто загадка какая-то, а не человек. И еще этот его кинжал. Ни наминуту с ним Кавказ не расставался. По виду — ни дать ни взять — разбойник, а глаза —добрые. Да, хорошие у Кавказа были глаза, хоть лицо и хмурое...
Поначалу побаивалась я Кавказа. А прижилась — и страх прошел. Но все-таки при неммне как-то не по себе бывало. Хожу по дому сама не своя, стараюсь на глаза непоказываться. А уйдет Кавказ надолго — жду не дождусь, дни считаю, высматриваю, непокажется ли на дороге пораньше. Одному богу известно, что такое на меня находило —то ли тоска, то ли радость, я и сама не понимала. И чудное дело! Заприметила я: Кавказнет-нет да и бросит на меня встревоженный взгляд.
Остались мы с ним как-то одни. Смотрю — в глазах у него радость. Хотел он было мнечто-то сказать, даже по имени назвал: «Асият...», да тут же запнулся, вспыхнул огнем.
— Что?! Что?! — разволновалась я, но Кавказ так ничего и не ответил, только махнулрукой.
Решила — будь что будет, а я дознаюсь хоть что-нибудь про этого скрытника. Однажды нарассвете Кавказ, как всегда, потихоньку вышел из дома. Чуть погодя, я — следом за ним.Кавказ направился в сад и остановился у яблони. Оглянулся по сторонам. Затем поднялстарое, большое, в рост человека, бревно, лежащее под яблоней, поставил его на срез иотошел в сторону. Я спряталась неподалеку в кустах и, затаив дыхание, глядела. Вот онвынул свой кинжал из ножен, размахнулся. Рассекая утреннюю прохладу, кинжал сосвистом врезался в бревно. Кавказ мигом подбежал к бревну, вытащил свой кинжал,вытер его о подол черкески. Отошел шагов на пятнадцать и снова бросил кинжал вбревно, в ту же метину. Так он проделал несколько раз, и все время кинжал вонзался вцель без промаха. Потом Кавказ стал бросать кинжал то левой рукой, то через голову и ниразу не промахнулся. Я просто диву давалась, как это у него ловко получалось. И вдруг онбросился к высокому дереву, как кошка вскарабкался по стволу, выхватил кинжал, махнулим раз-другой и спрыгнул. Пожалуй, с целый час все это продолжалось. Наконец Кавказспрятал свой кинжал в ножны и побрел к речушке, журчащей на краю сада. Сноваоглядываясь по сторонам, стал снимать черкеску, а я пробралась в дом, схватила ведра итоже пошла к речушке.
Ясное дело, Кавказ, искупавшись, шел мне навстречу. Я и бровью не повела, иду себе какни в чем не бывало, голову опустила, будто его не вижу.
— Что ты в такую рань поднялась, Асият? — удивился Кавказ.
— А какая рань? И пораньше меня некоторые поднимаются,— отшутилась я и прошламимо, к воде.
В то же утро Кавказ собрался и ушел. Я почувствовала — надолго.
Дождавшись часа, когда Нафиса ушла к соседям, я побежала в сад, к той самой яблоне.Еле-еле подняла бревно, поставила точно так же, как это сделал Кавказ, и обомлела. Натолстом бревне мелом было нарисовано что-то похожее на человека. С головой, с рукамии ногами, а там, где сердце,— особый кружок. В него-то Кавказ и метал свой кинжал.Увидев, как исколот этот кружок, я испугалась. И снова стали одолевать менябеспокойные мысли. Что он задумал, этот Кавказ? И вообще — почему у него имя такое— Кавказ? Это же название края, а не имя для человека! Куда он все-таки исчезает, этотчудила, где пропадает неделями? Его родители говорят, что он недалеко от Стамбуластроит какую-то крепость. А сам он ни словом об этом не обмолвился...
И кинжал его мне покоя не давал. Подумать только — в самое сердце попадает! Мне бытак-то уметь! Будь я мужчиной, не сидела бы здесь сиротой неотомщенной, своими рукамипокарала бы моих мучителей! «И зачем только создал меня аллах слабой девушкой? —сокрушалась я.— Лучше уж с протянутой рукой по миру ходить, да быть мужчиной. Уж ябы показала тем собакам, почем фунт лиха!»
И тут же я подумала: попробую научиться метать кинжал. Побежала на кухню, нашластарый длинный нож и давай бросать его-в то же самое бревно в саду. Поначалу, конечно,у меня ничего не получалось. Но свою затею я не оставила. Только улучу минутку, когдаостанусь одна, хватаю что попадется под руку: то камень, то щепку, то просто кусокглины, пригляжу цель и бросаю. Попаду — радуюсь, промахнусь — зло берет на себя.Вот так недели три училась и наконец стала попадать почти без промахов.
А Кавказ как ушел в тот день, так больше не появлялся. Неделя прошла, другая, а его всене было. И ныла моя душа без него, день ото дня все сильнее... Наконец — вернулся. Спервого же взгляда я заметила — вроде бы не такой он угрюмый, как прежде,поразговорчивей стал, повеселее, глаза радостью светятся. Обнял Ахмеда и Нафису, сомной пошутил. Сел, вытащил из своего хуржина два красивых, как весенняя радуга,кашемировых платка. Один платок, ясное дело, матери, Нафисе. А второй? У меня головапошла кругом: мне купил, мне! Протянул платок и улыбнулся. Не знаю даже, как тут я нерасплакалась от счастья. Такое опять нашло на меня — прямо расцеловала бы этогочудного Кавказа. Он тут же велел нам с Нафисой надеть эти платки.
— Вот молодец, вот молодец,— шутливо нахваливал он себя,— неплохо приглядел, тожекое-что понимаю в этих делах!
— Спасибо тебе, сынок,— засияла Нафиса,— и верно, ты молодец, что не забыл нашуАсият.
— Как это я могу забыть вас? — Кавказ прошелся по комнате с таким видом, будто толькои дела у него было, что привозить нам подарки, кашлянул в кулак для пущей важности иглянул на Ахмеда.
— А тебе, дада, знаешь, что я привез? Я тебе такой кинжал отхватил, такой, что стоитдороже любого вороного коня.— Кавказ достал из хуржина красивый кинжал ссеребряной рукоятью.— Бери, дада, тоже надевай, носи на здоровье.
— Вот это кинжа-а-а-л,— подивился Ахмед,— и верно, он стоит дороже вороного. То-тотеперь позавидуют мне мои недруги.
— Можешь не сомневаться, твои недруги лопнут от зависти,— рассмеялся Кавказ,довольный не меньше, чем Ахмед.
Ночью я долго не могла уснуть. Положила подарок Кавказа под подушку и всеперебирала в мыслях этот памятный, хороший день. Проснулась рано-рано.Прислушалась. Ну, думаю, даже Кавказ еще спит, значит, час совсем ранний. Тихо-тихооделась и вышла во двор.
Алая заря еще не успела прогреть прохладный утренний воздух. Вздохнув полнойгрудью, будто напившись этой чистой, свежей прохлады, я побрела в сад к заветнойяблоне. Неподалеку от нее я взобралась на дерево и пристроилась на ветке так, чтобывидеть лежащее на земле бревно. Сколько прошло времени, не знаю, но только я совсемзамерзла. Хотела было спрыгнуть, уйти домой, но тут-то и появился Кавказ. Он медленноприближался к яблоне. В саду было тихо, ни звука, только осенняя листва шуршала подногами Кавказа.
Я замерла. Кавказ прошел мимо меня, не подняв головы, поставил бревно и меломпрочертил заново нарисованного на нем человека. Отошел от бревна дальше обычного,вытащил свой кинжал, раз-другой повертел его в руке, словно поиграл,— и бросил.Кинжал засвистел и врезался в самую точку. Мигом и я метнула свой длинный нож. Онвонзился рядом с кинжалом Кавказа.
Кавказ вздрогнул и побежал к бревну за своим кинжалом. Прислонившись спиной кширокому стволу, стал оглядывать сад, но меня так и не заметил.
— Кто здесь? — наконец спросил он. Тихо спросил, но грозно.
— И чего ты все время боишься? — рассмеялась я и поймала себя на мысли, что послесмерти отца смеюсь впервые.
— Асият? Что ты здесь делаешь?
— То же, что и ты,— ответила я.
Все еще не веря своим глазам, Кавказ подошел к дереву, где я сидела, и поднял голову.
— И давно ты тут?
— С того самого дня, когда ты ушел за платками и кинжалом.
Кавказ не поддержал мою шутку. Молча протянул мне руку, помог спрыгнуть с дерева инаправился к бревну. Я пошла следом.
— Метко бьешь, прямо в сердце,— сказал он, вытаскивая мой нож.— А ну, давай еще разпопробуем.
— Давай,— согласилась я.
Кавказ отошел дальше прежнего и бросил свой кинжал. Я тоже мигом метнула свой нож.И снова они вонзились в бревно один к одному.
- Подумать только! — удивился Кавказ,— А я ведь вроде и не поверил тебе... Послушай,а зачем тебе это? — спросил он, вдруг нахмурясь.— Месть — не женское дело.
— Нет уж, мести не закажешь,— вскипела я, и радость мою от того, что Кавказ рядом,как рукой сняло.— Бедный отец стонет в могиле неотомщенный, не было ночи, чтоб я неслышала его голос! Нет уж, я отомщу за его кровь злодеям!
— Подожди, подожди, Асият,— хотел успокоить меня Кавказ.— Ты же помнишь, как мывтроем — мой отец, Сафар и я — поклялись отомстить за кровь твоего отца? Никто из насне изменит клятве. И потом... По-моему, я нащупал след Халдун-бея, послушай-ка...
Но я уже ничего не могла слушать. Только Кавказ назвал имя злодея со шрамом на левойщеке, все поплыло у меня перед глазами. Мне почудилось, что у самого лица моегосверкнул звериный взгляд, и как живой представился отец, окруженный бородатымивсадниками. Не помня себя, я закричала, упала на землю. Что-то дрогнуло во мне подсамым сердцем, и всю меня пронзила нестерпимая боль.
Кавказ поднял меня за плечи, усадил, отошел, снова подошел ко мне — бедный, онпросто не знал, как мне помочь. Меня бросало то в жар, то в холод, но я молчала, а Кавказтоже ничего не решался спросить. Наконец меня отпустило, задышалось свободнее, итогда Кавказ произнес тихо:
— Что с тобой, Асият?
— Ничего, уже все прошло,— еле слышно ответила я, снова вспыхивая, но уже не отболи, а от стыда.
В то утро я поняла, что у меня будет ребенок...
Через силу я поднялась и медленно пошла домой, ни разу не оглянувшись на Кавказа, несказав ему ни единого слова. В комнате я бросилась на кровать лицом в подушку. Слезыдушили меня, голова кружилась. Мне не хотелось больше смотреть на белый свет.
Нафиса тут же подлетела ко мне.
— Что с тобой, кто обидел тебя, детка? — спрашивала испуганная моим видом Нафиса.
Но я молчала.
Как я могла сказать ей хоть слово, если Ахмед и Кавказ вслед за ней подошли к моейкровати. Я даже слышала, как тяжело дышит Кавказ.
Что я могла сказать им? Какую болезнь себе придумать? Ничего у меня не болело, кактам, в саду, но кричала от боли моя душа.. Еще одно несчастье свалилось на мою беднуюголову. Этот подлец со шрамом на левой щеке душу мне выжег, а теперь заживо в землюзакапывал.
Все они одинаковы, что князь Аслямбек, что этот, со шрамом... Топчут, как взбредет вголову, нас, бедняков. Все они держат в своих цепких, жадных руках, все отбирают у нас— и наше место под небом, и наш кусок хлеба, душу, и ту вынимают... Да почему же такто жизнь устроил аллах, думала я. Богатым все отдал, а нам, беднякам, ничего неоставил? За что обездолил нас? Чем мы-то ему не угодили? Мой бедный отец в жизниникого не обидел, батрачил от зари до зари, а был ли у него хоть один спокойный дасытый день? И загубили его злодеи ни за что ни про что, оголтелые, ехали мимо да иприкончили походя, от безделья. Нет, нет, и копейки не стоит на этой земле жизньбедняка! Спасибо еще, нашлись добрые люди, такие, как и мы, бедняки, похоронили отцапо-людски. Могло бы и этого не случиться...
Теперь я глаз поднять не смела на этих добрых людей, приютивших меня. Только-толькоопомнилась после смерти отца, всего один-единственный раз порадовалась, и вот тебе на!За что же, за что мне такое? И в мыслях я никого не успела обидеть, покорно, безропотнопринимала судьбу. За что, за какие грехи я так опозорена? Одна у меня отрада была — этосемья, Нафиса, Ахмед и Кавказ. Платок он привез, словно родной сестре. Немалых денегстоил такой платок. Сколько же не разгибал спину Кавказ, чтобы купить его для меня?Утешить хотел, порадовать.-. Не было у меня в тот час человека роднее Кавказа, и егопотеряла. Жалея меня, Сафар умолчал о том, что случилось со мной на дороге. А Нафисе,Ахмеду, Кавказу это и в голову не приходило. Хорошего он хотел, видно, надеялся — как-нибудь обойдется, смилостивится аллах. Нет, не обошлось! Как всегда, обделил меняаллах своей милостью.
Не знала я, как мне, быть, куда бежать, куда от позора скрыться? Куда же денетсянезамужняя с ребенком-то на руках. Все пути, все дороги мне были заказаны. И я поняла:что-то не так устроил аллах на этом свете. И жить мне на земле не хотелось...
Нафиса тем временем выпроводила своих мужчин, присела ко мне на кровать, обняла,прижалась ко мне.
— Асият, милая, поверь, ты мне как дочь родная. Откройся же мне какматери, скажи, что случилось, что у тебя болит. Тут у нас есть эфенди, есть и лекари, якого хочешь позову, тебя вылечат.
Добрая Нафиса, какое лекарство могло найтись для меня, кроме твоей доброты?! Да ниодному лекарю на земле не залечить было мою истерзанную душу. Мне только однооставалось — расстаться с жизнью, наложить на себя руки. И я решила — нож, тот самыйнож, который я так хорошо научилась бросать, избавит меня от страданий. В свое сердцелегче попасть. Умру... Оставлю здесь, на этой проклятой земле, свои мученья, свой стыди позор — так будет лучше.
Только нельзя было мне ничего не сказать Нафисе: а вдруг потом, без меня, добраяНафиса будет казниться и в смерти моей себя виноватить. Нет, нет, промолчатьневозможно было. И я набралась решимости.
Выслушав, Нафиса обняла меня изаплакала. Потом, вытирая слезы то мне, то себе, сказала:
— Дочка, умереть нелегко, для смерти тоже мужество нужно... Что-нибудь да придумаем.— Она ободряюще взглянула на меня и вышла из комнаты.
В окно я увидела, как во дворе Нафиса подошла к своему мужу Ахмеду. Они долго-долгостояли у сарая и о чем-то взволнованно говорили.Не хочу и вспоминать, как провела я тот тяжкий день. Голова болела, сердце разрывалось,ни есть, ни пить не. могла.