ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
Тяжелые времена
II
Не хочу и вспоминать, как провела я тот тяжкий день. Голова болела, сердце разрывалось,ни есть, ни пить не. могла.
Под вечер в нашем дворе затарахтела арба. Кавказ вел быков, а за арбой шли трое — ятотчас их узнала: Сафар с дочкой Нази и старик Хиса. Он доводился дядей Сафару. Хисея раньше, когда жила у Сафара, всегда удивлялась. Лет восемьдесят ему, никак неменьше, а держится молодцом, ходит уверенно, не иссякли в нем сила и мужество.
Увидела я их всех, да так обрадовалась, что хотела бежать навстречу. Но будто каменькакой, давивший на душу, приковал меня к месту. Не вышла я их встречать, ждала, покаони сами зайдут в комнату.
Нази, словно сестру родную, меня обняла и расцеловала.
— Ох, эти дети,— вздохнул Сафар и притворно на хмурил брови.— Сколько же раз яучил вас — сначала надо поздороваться со старшими. Почему же ты, Нази, летишь прямок сестре своей?
— Не сердись, отец,— улыбнулась Нафиса, обнимая Нази,— дети есть дети, что с нимиподелаешь.
Гости сели, а я все никак не могла подняться с постели, не было сил, Хорошо еще, никтоне расспрашивал о моей болезни.
Нафиса быстро накрыла низенький столик-трехножку. Гостям понравилось угощенье, онипохвалили хозяйку и, по обычаю, умылись после еды.
Тут-то и пошло самое интересное. Такие новости, такие истории, что даже я на времязабыла о своем горе.
— Как у вас урожай, Хиса? — спросил Ахмед, подавая старику уголек прикурить.
Попыхивая огромной черной трубкой, Хиса вздохнул:
— Да какой уж тут урожай, лучше не спрашивай!
— И наш урожай, Хиса, никуда не годится, не знаю, что и делать.
— Интересный ты человек, Ахмед,— сказал, покашливая, Хиса.— Да если эта землябыла бы урожайной, неужели тебя, пришлого, на ней бы поселили? Не потому ли нашилюди мрут здесь от голода и болезней?
Хиса задумался, видно, вспоминая что-то свое, далекое, и помрачнел. Ахмед подбросил вочаг сухих щепок, и яркое пламя осветило морщинистое лицо старика.
— Да-а,— вздохнул Хиса,— вы-то все детьми были, мало что помните. А у меня передглазами прошло столько горя людского, столько бед, что хочешь не хочешь, а вовек незабудешь. Не перечесть, сколько покойников повидал я в ту лютую пору...
Так начал свой печальный, рассказ старик Хиса. Все притихли, не шевелились, лишьАхмед подбрасывал в очаг сухие щепки. Хиса взглянул на Кавказа, который стоял, а несидел у очага, как было положено младшему при старших, н сказал:
— Садись поближе ко мне, сынок. И ты, Нази, и ты, Асият, садитесь, послушайтегорькую правду о своих дедах и прадедах...
Мне стало стыдно, что я все еще лежу на кровати, тут же поднялась, села у очага. Нафисазаботливо накинула мне на плечи старый тулуп, боялась, как бы я не застудилась. Очаг-тогреет по-своему: лицу жарко, а спине холодно. Тепло уносит наружу широкая труба.
Хиса внимательно оглядел всех нас, словно хотел убедиться, готовы ли мы его слушать, истал продолжать свой рассказ, который я запомнила на всю жизнь и повторю его слово вслово. Так хочется мне, чтоб услышали его мои земляки. Пусть узнают они о нашейгорькой участи, пусть убережет он их от ошибок и заблуждений.
Послушайте, люди, что рассказал нам в тот вечер старый мудрец Хиса