ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
КИНЖАЛ ОТЦА
I
И Хиса, и Сафар, и Нази в тот раз долго гостили у нас. Задержал их Ахмед. И вот почему.Наутро Ахмед сказал, обращаясь к Сафару:
— Хорошо бы построить домик для сына и снохи, неудобно жить в одной комнате, икухня у нас маленькая. Да, надо, надо построить, пока сила есть в руках.
— Правильно говоришь, Ахмед,— отозвался Хиса.— Нечего дело откладывать. Чтозадумал — сегодня и начинай.
— Где там сегодня? Сам знаешь, сколько всего нужно.
— А что тебе нужно? — удивился Хиса.— Все у тебя в руках. Можно сейчас жеоблюбовать место? Можно. Одни это место расчистят, прикинут, как строить.Сафар и Кавказ поедут за бревнами и за хворостом.Затеял дело, тут же его начинай, начнешь, считай, что половина сделана,—Хиса легкоподнялся и пошел, словно молодой, осматривать двор.
— Ахмед! — крикнул он через некоторое время.— Думаю, хорошо будет его пристроитьпрямо к твоему Дому.
Старый Хиса сказал это так решительно, что никому и в голову не пришло предложитьчто-нибудь другое. Трое мужчин сразу же взялись за лопаты. Ахмед тут же куда-то ушел ивернулся, расстроенный, только к обеду.
— Бросайте, ничего не выйдет. Кямальби и близко не подпускает к своему лесу. Ценутакую загнул, какую только живая кровь стоит.
— Сколько же он хочет? — спросил Сафар.
— За каждое бревно двадцать курушей.
— Двадцать?! Да он с ума сошел, что ли? А если поменьше, потоньше лес? СколькоКамяльби просит?
— Столько же и просит. И хворост, говорит, вырастет, станет бревном.
— Да-а, плохи дела,— сказал Сафар, бросая лопату.— Как нам теперь быть?
Все молчали, растерянно поглядывая друг на друга.
Хиса сел на бревно, где обычно кололи дрова, вытащил свою черную трубку, набил ее докраев табаком, прикурил и затянулся. Все невольно смотрели на него, словно он былвиноват в нашей неудаче. А Хиса, покурив минуту-другую, встал и побрел через огород.У забора он остановился, долго глядел куда-то вдаль и поманил нас.
— Ты спрашиваешь, Сафар, как нам теперь быть? Не к лицу мужчине такие вопросы.Тупиков в жизни нет, есть только туповатые люди. Главное, сообразить, что к чему.
— А что тут соображать, дада?! — не вытерпел Ахмед.
— А вот что. Видишь вон ту скалу? — старик махнул своей жилистой рукой.
— Вижу.
— Хорошо, что видишь. Скажу тебе не скрывая: этой вот скалой аллах хотел проверить,если ли смекалка у человека. Для этого аллах ее и сделал. Не для того же, чтобы человекпрыгал оттуда в пропасть при первой же неудаче! Посмотри, вся скала усеяна камнями.
— Ты советуешь построить каменный дом?! — удивился Ахмед.
— А что? Он же и прочней — не гниет, под ветром не шатается.
— Ох, Хиса, Хиса! Да как я перетащу столько-то камня? И камень класть надо умеючи,иначе дом развалится.
— Так ты и клади умеючи. Зачем тебе класть так,чтобы дом развалился! Это второе. Апервое: зачем тебе таскать камень на своих плечах? Стоит же у тебя во дворе арбаСафара?
Старик Хиса говорил сегодня так уверенно, без раздумий, будто класть дом — дело длянего самое привычное.
— Если класть стены из камня, на окна и двери леса совсем мало пойдет.
— А я бы позвал своих ребят-каменщиков,— вмешался в разговор Кавказ, до сей поры непроронивший ни слова.
— Молодец, вот голова-то! — похвалил старик Хиса Кавказа.— А пока ты сходишь засвоими ребятами, мы заготовим камень. А то придут и будут сидеть сложа руки.
Размашистым шагом Кавказ ушел.
Не успели мужчины взяться за дело, как во дворе появились друзья Ахмеда со своимисыновьями. Как сказала мне Нафиса, это были те самые парни, которым когда-то удалосьубежать из крепости...
— Скажи, почему ты затеял тяжелую работу без нас? — сказал один из них Ахмеду.—Или ты нам уже не доверяешь? Слава аллаху, мы еще живы-здоровы, да и у сыновейнаших силы хватает.
— Вместе мы росли, вместе переплывали реку горя и слез, нечего тебе от насотгораживаться,— поддержал первого другой.
— Ахмед не виноват, дети мои,— старый Хиса и тут решил не выпускать вожжи из рук.— Ахмед не успел и задумать стройку, как я заставил его начать ее сейчас же. Он ниодной душе об этом не говорил. Я да Сафар, только мы и знаем, но, как ни говори, мы сним родня. Асият у нас в доме жила, ела наша хлеб-соль, мы ее удочерили, хоть онаАхмеду и сноха. Так что не обижайтесь, не обижайтесь...
В тот же день у нас во дворе появились еще две арбы, и работа закипела. До поздней ночине разгибались мужчины — все возили и возили камень с дальней горы. А к обедуследующего дня камней стало так много, что все радостно наперебой стали уговариватьдруг друга:
— Хватит, конечно, хватит. Не хватит — привезти недолго.
А Кавказа все не было. Я давно беспокоилась, хотя и не подавала виду, а тут каждый сталстроить догадки.
— Кажется, он сказал, что вернется утром?
— Мало ли что сказал,— может, что задержало в дороге.
— А может, парней не было дома...
— Вернется, вернется, куда он денется?
Но Кавказ не вернулся ни после обеда, ни вечером, ни ночью. Я себе места не находила,всю ночь провела без сна, в тревоге. А утром вышла из дома едва рассвело, гляжу —стоит Кавказ с двумя парнями у груды камней и что-то рассматривает.
— Уже поднялась, Асият? — с радостью в голосе спросил он меня, и отлегло от сердца.—А мы давным-давно пришли, да боимся в дом зайти, как бы не разбудить. Это друзья мои— Али и Махар.
Оба парня подошли ко мне, протянули руки. Махар был высокий, худой, с темными,умными глазами. Его друг Али — невысокого роста, толстоват и с таким веселым лицом,что казалось, он вот-вот рассмеется без всякой причины.
— Молодец, Кавказ, неплохо устроился, если твоя жена так рано встает,— сразу же началбалагурить Али.
— Можно подумать, что она раньше меня встала,— рассмеялся Кавказ, подмигнув мне.
— Все равно она тебя обогнала. Ты еще не ложился, а она уже успела и лечь, и подняться,— тотчас нашелся веселый Али.
— Тебя не переспоришь,— махнул рукой Кавказ и посмотрел на меня: — Узнай-ка,Асият, поднимаются там или нет, надо пригласить гостей под крышу.
Я пошла в дом. Нафиса, видно, встала следом за мной, постель ее была убрана.Поднялись и остальные.
После завтрака мужчины, стоя у камня, долго советовались, как строить дом.
— Комнату и кухню построим,— и хватит,— рассудил Ахмед.
— Конечно, хватит,— поддержал хозяина Али.— Живете в одной комнате, безо всякойтебе кухни, и то хватает.
Но Кавказу не понравилось такое решение.
— Дайте мне хоть сегодня слово,— взмолился он.
— Ладно, говори, Кавказ, говори, послушаем. В таком серьезном деле каждому словосказать надо,— пошутил Али.
Но Кавказ даже не улыбнулся. Он болел душой за наш будущий дом, волновался какмаленький.
— Вроде бы и мне строится дом, да только я не собираюсь отделяться от матери и отца.Хорошо бы сделать не комнату и кухню, а две комнаты и между ними маленькийкоридорчик. В одной комнате будут мать с отцом, в другой мы с Асият. А старый домпослужит нам кухней. Котел-то у нас все равно общий.
— Здорово ты, Кавказ, надумал,— поддержал друга веселый Али.
И всем стало казаться, что только так и можно строить новое жилье.
Каменщики Али и Махар работали сноровисто, наши мужчины еле успевали подавать имкамни.
Али и во время работы не молчал. Все время напевал песню на каком-то непонятномязыке, только не на турецком. Меня это очень удивило, и я спросила у Кавказапотихонечку:
— Скажи, почему это Али говорит то по-нашему, то по-турецки, а песню поет еще накаком-то языке?
— Потому что Али — не турок, он армянин,— ответил Кавказ.— Вот Махар — тотнастоящий турок.
Тем временем песня Али кончилась, и он стал подшучивать над Махаром. Глаза его приэтом сияли такой добротой и радостью, что сразу было видно — веселый балагур Али идня на свете не проживет без своего друга.
— Сказать вам, почему у Махара одна кожа да кости? — спросил Али, разглядывая,хорошо ли ему удалось приладить камень.
— Скажи, чего не сказать,— охотно поддержал его Ахмед.
— Ну, если так, слушайте. Однажды Махар меня пригласил к себе. Я говорю вам —«пригласил к себе», но вы не думайте, что у него есть хоть что-нибудь свое. Уверяю вас,ни кола ни двора. На частной квартире живет наш Махар. Ну вот, значит, потащил онменя в свою комнату, мне как гостю выложил на стол все, что у него было. Я говорю вам— «все, что у него было», но вы не думайте, что у него хоть что-нибудь было приличное.Два чурека, три вареных картошины и рыбий хвост. Я взглянул на стол, душа в пяткиушла — тут, думаю, мне и одному есть нечего. Быстро соображаю, что делать. Сели застол. Задаю Махару вопрос, он мне начинает объяснять, я тем временем ем. Короткозадаю Махару второй вопрос, он мне начинает объяснять, я тем временем снова ем. АМахара нашего хлебом не корми, только дай объяснить разные непонятные вещи. Так ярасправился с его ужином. Ночью мы вдвоем улеглись на его скрипучую деревяннуюкровать. Я-то выспался, а он всю ночь с голодухи глаз не сомкнул. Утром на работеМахар еле ноги таскает, едва-едва камни ворочает. Хозяин наш орет: «Не хочешь работать— собирай манатки!..»
— Первая ложь,— прервал друга молчальник Махар.
Но Али и бровью не повел. Стена из камней на глазах росла у него под руками, а он всеговорил и говорил без умолку.
— Мне стало так жалко моего голодного друга Махара, что я тут же сказал себе: вечеромповеду его к себе и угощу на славу. На добро хорошо бы добром-то ответить. Я сам-то нетак, как он, живу, куда лучше! Все, что есть в Трабзоне,— мое. Но сам-то я, знаете ли,больше уважаю городские сараи. Они куда лучше домов. В домах, знаете ли, разные людивстречаются. Ну вот, пригласил я своего друга Махара в один из самых что ни естьхороших сараев. Сразу же выложил на... пол все, что у меня было: бутылку арки*,полкаравая хлеба и кружок бараньей колбасы. В сарае темно. Нарочно я темный сарайподбирал, чтоб не смущать Махара пышным угощеньем. В темноте я сунул Махарустакан, выпил он, шарит руками, но закуску найти не может. Недогадливые-то, они всетакие — не умеют вовремя найти закуску. Я-то знал, где она лежит. Ем вдоволь, а Махарспросить стесняется. Так и ушел голодный. С тех пор всегда Махар приглашает меня ксебе, и я всегда все у него съедаю. Правда, и я его к себе приглашаю, но Махар не хочетидти, отказывается. Так вот и живем, я толстею, он худеет.
— И вторая ложь готова,— снова отозвался Махар.— Ты не знаешь, что сытный кусок ясъедаю, когда ты уходишь.
— То-то и видно, какой ты жирный,— не сдавался Али, лукаво посматривая на друга.
Мы все смеялись. Но в шутках Али все время было что-то затаенное, грустное. Этоугнетало меня целый день.
А вечером, после работы и ужина, мужчины, усталые, но довольные, расселись у очага.
— А теперь,— сказал Махар, глядя на Али,— мой черед. Если ты одолеешь меня в этойигре, как одолеваешь своим языком, я даю слово рта не раскрывать при тебе.
Махар взял свой мешок, высыпал на стол какие-то маленькие деревянные фигурки идостал доску с нарисованными клетками.
— Что это такое? — спросила Нафиса с удивлением.
— Это, мать, шахматы,— рассмеялся Махар.
— Что за такие шахматы? Никогда не слышала. В наше-то время все перепуталось, чтотолько не выдумают!
— Шахматы не сейчас выдумали, много сотен лет назад. Да играют-то в них лишьотдыхающие от безделья цари да султаны.
— Ты же вот не царь, не султан, а носишь их с собой.
— Мы с ним тоже иногда становимся царями-султанами,— вмешался Али, расставляяфигурки. Я армянский царь, он — турецкий. Перебьем друг друга, и люди останутся безцарей.
Мы все обступили Махара и Али, с интересом разглядывали, как они переставляли сместа на место фигурки на доске, но никто из нас ничего не смыслил в этой чудной игре.Заметив это, Махар и Али стали нам растолковывать, что к чему. Передвинут фигурку содной клетки на другую и объясняют, почему так, а не эдак.
Признаться, в тот вечер я так ничего и не поняла. Но и назавтра после работы Махар иАли снова играли в шахматы. Каждый вечер они брались за эти фигурки, и мы с Назистали понемногу соображать.
Днем, когда мужчины строили дом, мы с Нази улучали свободную минутку, быстрорасставляли фигурки и пробовали играть. Играли тайком. Только кто-нибудь направится вкомнату — быстро спрячем шахматы. Однажды так и потеряли фигурку, которую Ализвал «конем». Боялись мы, что парни рассердятся, но все обошлось. Вечером они искали-искали «коня», потом Махар взял и заменил коня щепкой. Игра началась.С каждым разом я понимала в ней все больше и больше.
Так вот и проходило время...
А стены нашего нового дома росли. Пора было побеспокоиться о дереве для рам идверей.
Хозяин близлежащего леса Кямальби так озлобился на Ахмеда в тот раз, что без негообошелся, и на рамы леса не дал.
— Делать нечего, придется рубить деревья в саду,— огорчался Ахмед.
Но Сафар все же нашел выход. Он уехал домой и через два дня вернулся. Его арба былаполна длинных балок. А на следующее утро сын одного из друзей Ахмеда свалил у нас водворе целую арбу горбыля.
Сафар говорил, что он обошел весь свой аул и выпросил у кого что было.
Мужчины повеселели, сразу взялись за дело: измеряли, пилили. Все хотели закончитьдом по теплу.
Не прошло и месяца, как наш новый дом был готов. Друзья моего Кавказа просто назагляденье ровно сложили его каменные стены. От денег, что предлагал Ахмед, ониотказались.
— Если еще с друзей будем брать, денег нам девать будет некуда,— весело подмигнулКавказу Али.
Глядя на всех троих, молодых, здоровых и красивых, старый Хиса одобрительно кивалседой головой.
Так-то вот началась моя семейная жизнь. Как тут не вспомнить золотые слова бабушкиАруджан: «У бедного сердце — щедрое, а у богатого — нищее...» Бедняки подобрали иприютили, бедняки поделились со мной последним куском, отвели от меня беду истарались залечить мои раны.
Мусульмане они или не мусульмане, карачаевцы или турки, все равно они похожи, словнородила их одна мать.
II
Ну, что я еще тогда в своей жизни повидала? Многое повидала, да не все запомнилось.Ложилась и вставала я с одной думой: месть, месть!..
Всего пять дней пожил Кавказ в новом доме и уехал. И долго-долго его не было. Авернулся домой, я испугалась: лицо почернело, глаза запали. И сразу я заметила, что рукаего, всегда крепко сжимавшая кинжал, была без дела.
— Что с тобой, Кавказ, почему ты такой усталый, угрюмый? А где твой кинжал? —решилась спросить я его.
— Потерялся кинжал,— ответил он нехотя, сам не свой.
И я поняла, что он сказал неправду, но выспрашивать побоялась.
В тот вечер мы больше ни словом не обмолвились. Кавказ все думал о чем-то, а я в душеобиделась на него за ложь. Ночью Кавказ ворочался, вздрагивал во сне и бредил. Яуловила, как он несколько раз звал Махара: «Махар, Махар...»
Под утро Кавказ наконец успокоился и проснулся почти в полдень. Только открыл онглаза, присела к нему на постель.
— Кавказ...— несмело сказала я.
— Что, Асият? — Кавказ положил свою руку мне на плечо. Первый раз в жизни его глазаглядели с такой любовью.— Что, Асият? — повторил он и дотронулся до моих волос.Ладонь у него была такая теплая...
Я не отозвалась, боялась пошевельнуться. До встречи с Кавказом все молодые мужчиныказались мне исчадием зла. Я и подумать не могла без ужаса, что до меня могутдотронуться чужие руки.
Но мой Кавказ был совсем другой. И откуда только у него, такого сурового по виду,бралось для меня столько ласки? Бывало, прикоснется своими загрубевшими на тяжелойработе руками, и сердце у меня замирает отсчастья...
— Что ты хотела сказать мне, Асият? — опять спросил Кавказ.
— Я бы хотела, чтоб ты пошел со мной в одно место. Пойдешь?
— Почему не пойти? Куда пойдем, к Сафару?
Я покачала головой.
— А куда еще? — удивился Кавказ.
— Сам увидишь.
— Тоже верно.— Кавказ поднялся и стал одеваться.— Не поведешь же меня в плохоеместо.
И мы с ним пошли. День был погожий, осеннее солнце грело как летом. Петляла горнаядорога, то поднималась, то бежала вниз, справа от нее шумела река.
— Хороший денек,— сказала я, меня очень беспокоило угрюмое молчание Кавказа.
— Плохих дней в жизни не бывает, Асият,— отозвался он, замедляя шаги, чтобы я неотставала от него.— Плохими могут быть только люди.
— Конечно, Кавказ,— согласилась я.— Погода изменчива: сегодня пасмурно, завтра ясно,а плохие люди никогда не меняются к лучшему.
— То-то и оно... А потом, знаешь, человек сразу видит, какая сегодня погода, а попробуйузнай человека сразу...
Тут же вспомнилось мне, как бредил Кавказ этой ночью: «Махар, Махар...» Почему онтак взволновался? Ясно, что это неспроста. Я не знала, как подступиться, как выведать умужа, что с ним случилось.
— Бывает, и верный друг становится врагом,— неумело начала я.
— И это верно, вон у нас...— не договорив, Кавказ замолк и пошел быстрее.
— Что, что ты хотел сказать? — допытывалась я, стараясь не отставать от него.
— Да так, ничего,— снова нахмурился и замкнулся он.
То ли Кавказ побоялся, что я стану его расспрашивать, то ли это просто вырвалось у негоиз сердца, только он запел.
Никогда прежде я не слыхала, как он поет. Голос у него был густой, раздольный, лилсяплавно, будто неиссякаемый горный ручей.
Где вы, горы мои! Здесь домов неприступные кряжи.
Молчаливые стены, разбейся — ни слова не скажут.
Словно горы, дома. Только ими другие владеют.
Слезы душат меня, и никто их унять не сумеет.
Мой Кавказ, где ты, мой рай земной!
Далеко на чужбину меня увезли — обманули,
От гяуров, сказали, спасенья не будет в ауле.
Люди-звери обокрали, оставили душу без света
И живьем нас сожрали — и никто не ответит за это.
Мой Кавказ, где ты, мой рай земной!
Не к аллаху в молитве я руки свои простираю.
Это сердце, тоскуя, к родимому тянется краю.
Если б руки мои, словно тропы, сквозь годы тянулись,
В сотый раз бы они на родимую землю вернулись.
Мой Кавказ, где ты, мой рай земной!
От тебя мое сердце не может на миг отлучиться —
Днем и ночью ему только родина милая снится.
Днем и ночью, скитаясь, брожу без надежды и крова.
О тебе мои думы, о тебе мое каждой слово.
Мой Кавказ, где ты, мой рай земной!
С первых же слов я вспомнила, что уже слышала эту тоскливую песню, и сказала об этомКавказу.
— Не могла ты ее не слышать,— согласился Кавказ.— В этих краях нет ни одногочужака, который не знал бы ее. И абазины поют, и черкесы, и карачаевцы, каждый поет насвоем языке.
Конечно же, я слышала первый раз от Сафара. Он пел ее, когда вез меня с отцом на своейарбе. Отец мне еще пересказывал слова... Тогда он еще был со мной, мой несчастныйотец. И у меня было втрое меньше бед. Не потому ли эта песня тогда не взяла меня засердце, как сейчас? Всю мою боль, всю печаль всколыхнула она!
А Кавказ обнял меня, и мы пошли с ним шаг в шаг, и он снова запел:
Не к аллаху в молитве я руки свои простираю.
Это сердце, тоскуя, к родимому тянется краю.
Если б руки мои, словно тропы, сквозь годы тянулись,
В сотый раз бы они на родимую землю вернулись.
Мой Кавказ, где ты, мой рай земной!..
Я еле сдерживала слезы. Перед глазами вдруг встал родной аул, бабушка Аруджан,говорливая речка Ин-джиг, учитель Толистан, наши могучие леса и ковровые равнины...Как все это стало далеко! Не слышали они ни тоскливой песни, ни моих безмолвныхрыданий. Не могли забрать нас к себе.
Слова этой песни бередили, плакали во мне, рвались из души.
Далеко на чужбину меня увезли — обманули,
От гяуров, сказали, спасенья не будет в ауле.
Люди-звери обокрали, оставили душу без света
И живьем нас сожрали — и никто не ответит за это.
Мой Кавказ, где ты, мой рай земной!..
Эта песня была про меня. О моей горькой доле, плач о моей загубленной жизни.
— Скажи, Кавказ, кто сложил эту песню? — спросила я.
— Разве скажешь? Все поют ее, может, все понемногу и складывали. Еще от отцов нашихпошла она.
Мы снова пошли молча, думая каждый о своем. Миновали балку, пригорок, свернули сдороги к лесу. Под ногами у нас были вытоптанная трава и пожухлые осенние листья.
На опушке леса я остановилась. Мы пришли на это проклятое место, где навеки закрылглаза мой бедный отец. На это проклятое место, где душегуб со шрамом на левой щекерастоптал мою душу. На это проклятое место, где я осталась одна-одинешенька на всембелом свете.
Где-то рядом, за лесом, протяжно выла река.
Снова передо мной вихрем пронеслось все, что случилось здесь, на этом проклятомместе, и ужас охватил меня. Он жег, пронизывал меня с головы до пят. Казалось,почернело солнце, которое только что светило так ласково.
Я присела на корточки. Присел и Кавказ. Тут же заметил он торчавшую из земли рукоятькинжала.
— Подожди, не трогай,— закричала я, хватая его за руку, когда он потянулся закинжалом.
Кавказ с удивлением взглянул на меня, но послушно отвел руку и опустился на траву.
— Ты видишь, что это кинжал? — сказала я, не дожидаясь его расспросов.
Кавказ кивнул.
— Это кинжал моего отца... Вот здесь, на этом месте, погиб мой бедный отец, здесьнадругались и надо мной.
Как ни крепилась я, слезы меня не слушались, лились по щекам. Кавказ обнял меня,прижал к себе.
— Не надо плакать, Асият, успокойся. И скажи мне все, что хотела сказать.
— Хорошо, Кавказ... Этот кинжал мой бедный отец вогнал в землю, когда Сафар принесего, истекающего кровью. Не знаю, как у него, умирающего, хватило на это сил. Сафарположил отца на траву, и он воткнул свой кинжал в землю и навалился на него всемтелом. Мне кажется, отец оставил его тебе, Кавказ... Бери кинжал моего отца.
Кавказ не двигался, не отрывая глаз от рукояти кинжала. По лицу его было видно, чточто-то ему мешает, тревожит, вроде бы в чем-то он сомневается.
Потом он встал, взялся за рукоять, осторожно извлек кинжал из земли, вытер о подолчеркески и сказал, глядя куда-то вдаль:
— Клянусь, Каплян, я не подниму кинжал без нужды. Твоя дочь Асият слышит моислова.
Я молча расстегнула свой чаршаф*, сняла отцовский пояс с ножнами и протянулаКавказу. Он молча надел пояс и вложил кинжал в ножны. Все. Можно было уходить, но уменя не хватало сил подняться.
— Не рви себе душу, Асият,— сказал Кавказ.— Я только для тебя живу на белом свете.
— Наверно, это правда, Кавказ. Не жила бы и я без тебя,— отозвалась я.— И все же ты иот меня таишься.
— Что я скрыл от тебя? — смутился Кавказ.
— Говорят, нельзя верить своему коню и жене. Коня у тебя нет, выходит, ты не веришьодной жене,— хотела было пошутить я, но у меня это плохо получилось.
А Кавказ помрачнел лицом.
— Как это понять?
— А вот так,— ответила я.— Эту поговорку придумали князья-кровопийцы, боясь, что ихжены выдадут людям их подлые поступки. А тебе-то чего бояться?! Или ты с Махаромтоже плохое сотворил? Почему не отвечаешь, куда делся твой кинжал? Что случилось? —отчитывала я Кавказа.
— Да-а — тяжело вздохнул он,— ничего не скажешь, правду ты говоришь. Ни с того ни ссего мужчина не потеряет кинжал.
И Кавказ, не таясь больше, рассказал мне всю правду.
Оказывается, на каменоломне, где он работал, каменщики все чаще и чаще стали роптатьна свою участь. Мол, не разгибаются от зари до зари, а получают жалкие гроши. Как-тосошлись они вместе, снова пошел такой разговор, а Махар возьми и скажи:
— Придет время, хозяев призовут к ответу.
— Как это так? — удивился один молодой парень Габид.
— Всему свой черед,— ответил Махар.— Сегодня богачи властвуют, а завтра всебогатство возьмут в свои руки такие вот, как мы с тобой, рабочие. И это будет самасправедливость. Богачи бездельничают, а мы работаем на них вот этими мозолистымируками.
Габид жадно слушал Махара, растолкав других парней, придвинулся поближе.
А Махар, понизив голос, все говорил и говорил.
— Поверьте мне, друзья, что я говорю правду. Голодные, как и мы, рабочие и крестьяне вРоссии сбросили царя и вместе с ним всех богачей. В России революция. Бедняки самиуправляют в своем государстве. Отныне там нет богатых, всем — и землей, и фабриками— владеет трудовой народ. Порадуемся за наших братьев, друзья! И пусть скореенастанет час, когда наши братья в России порадуются за всех нас...
Все на каменоломне любили послушать, что говорит умный Махар. Он всегда знал ипонимал все, что случалось на свете — и за морями, и за горами. Народу собралосьвокруг Махара полным-полно.
Но только стал он объяснять, как это бедные люди в России сумели отобрать власть уцаря и богачей, Габид стал выбираться из толпы.
А к вечеру на каменоломню примчались запти***. Схватили Махара, скрухнли ему руки иувели. Среди полицейских был и Габид.
— У меня в глазах потемнело,— возбужденно рассказывал Кавказ.— Еле удержался,чтобы не выхватить кинжал. Но все-таки удержался. Положил себе одно — отбитьМахара. Бросил работу, незаметно пробрался к отвесной скале, спустился через овраг ипритаился за большим валуном недалеко от дороги. Вскоре на ней показались запти.Один шел впереди с винтовкой наперевес, за ним Махар, остальные трое сзади. Я и самне помню, как рука выхватила и метнула кинжал. Вмиг упал на дорогу первый запти скинжалом в сердце. Махар бросился в овраг и скрылся в густом кустарнике. Конвоирыоторопели, стали палить из винтовок куда попало, не понимая, откуда взялся кинжал. Язарыл ножны под камнем и тем же путем незаметно для чужого глаза вернулся накаменоломню, к своим...— Вот так я и «потерял» свой кинжал, Асият,— сказал Кавказ,заканчивая рассказ.
— А Махар, где Махар-то, ушел он от них? — заволновалась я.
— Не знаю. Спрашивать у людей опасно, мало ли что.
Мы долго молчали. Шагая по ухабистой дороге, снова и снова перебирала я в мыслях то,что услышала от Кавказа, и никак не могла понять, за какие такие грехи арестовалиМахара. Вроде он ничего плохого не сделал, никого не обидел, никого не убил. Простоговорил о России. Выходит, запретное говорил? А мне хотелось понять все до конца.
— А что это за «волюция»? — спросила я у Кавказа.
— Не «волюция», а революция, Асият,— впервые за день улыбнулся мой хмурый Кавказ, — Только прошу — не говори никому это слово. Революция — это когда люди хотят,чтобы все одинаково жили, чтобы не было ни богатых, ни бедных, все были бысчастливы.
— А в России теперь все люди счастливы, что ли? — удивилась я.
— Нет, конечно, пока еще не все там утряслось, еще бьется народ за свою власть, ноглавное — начало, это знаешь какое дело! — терпеливо объяснял он.
— И у нас на Кавказе тоже все будут счастливые? — не унималась я, представляя себевсех своих, кого я оставила в родном ауле — бабушку Аруджан, учителя Толистана,Нурхан, Тиму — всех-всех, кого я знала.
— Не сомневайся, Асият, Кавказ — это тоже Россия.Я кивнула головой, мол, все мне понятно, а сама терялась, что бы такое еще поумнейспросить у Кавказа, который, как мне думалось, тоже, как и Махар, знал все на свете.