ЛИСТКИ ВТОРОГО ТАЛИСМАНА
Тяжелые времена
V
— Ох-хо-хой,— в который раз в эту бессонную ночь вздохнул старик Хиса.— Слышал я,слышал про аул Токяль, да впервые встретился с тем, кто сам в этом аду побывал.Сколько твердили нам эфенди, мол, турки — мусульмане, единоверцы, у нихразбогатеете. Нечего сказать, разбогатели! Заманили нас сюда да и хлебают наши слезы икровь ложкой...
— Пора на покой, дорогие гости, вы и так устали с дороги,— по-хозяйски просто ирадушно сказала Нафиса.
Только среди ночи мы улеглись — кто где. Но спать я не могла. Я забыла о своей беде идумала о людях, которых узнала здесь, в доме у Нафисы и Ахмеда.
Смотрю — Нази, моя ровесница, спит себе спокойно, будто она самая счастливая насвете, ее красивые, длинные косы разметались по грубой серой подушке. Нази, Нази,сколько же страданий выпало на долю твоего отца Сафара, когда родители перевозили егона чужбину! А сколько раз смотрел смерти в глаза твой дед Идрис. Да так и погиб, недождавшись светлого дня. А где теперь два брата Сафара, где они, эти бедные мальчики,силой оторванные от материнского подола? Их увезли неведомо куда.
Нази! Нази! И как могла она спокойно спать, после страшных рассказов Хисы и Ахмеда?А может, ей все это было не ново, может, уже она слышала их не в первый раз! Нет, немогло у нее быть легко на душе, просто она виду не подавала.
А я еще ни к чему не могла привыкнуть. Так и слышался мне в ночи плач ребенка,хватающего остывшую грудь умершей матери, так и мерещился мне в ночирасстрелянный отец Ахмеда Калмых. Да можно ли тут было уснуть?! Гнев душил меня,когда я вспомнила об эфенди, по доносу которого погиб целый аул, отцы убиты,мальчишки проданы в неволю, а женщины навек остались вдовами...
А Нази спокойно спала. Нет, она не была бездушной, моя названая сестра Нази. Простосвыклась на этой земле с горем. Свыклась!.. Здесь, на чужбине, сон — самая большаяотрада для сердца, сон — самый великий праздник у бедняка.
Отец, бедный мой отец! Да неужели до тебя не дошли слухи о муках, которые терпятздесь люди, приехавшие сюда давным-давно? Говорили же, говорили тебе — не езди! Непослушался...
Пусть сгорят те собаки, что заманили, увели тебя из родного края в чужую страну. Нас-тообоих здесь заживо съели! Пусть твой убийца Халдун-бей захлебнется моими слезами! Пусть весь белый свет станет ядом для проклятой отравительницы княгини Табихан!
Все они на одно лицо — и князья, и княгини, и слуги аллаха! Один хуже другого. А ещемусульманами себя называют, аллаха поминают на каждом шагу. Какая уж тут вера, какоемусульманство у этих князей и княгинь? Не люди они, а исчадье ада!
Да, видно, правда, в этой стране у бедняка есть один лишь праздник в жизни —спокойный сон.
Всю ночь напролет меня одолевали эти тяжелые, назойливые мысли. Тогда впервые японяла одну горькую правду; везде, везде мир делится на богатых и бедных. И бедняку наземле нет житья...
Утром, после завтрака, когда мужчины вышли на улицу, Нафиса усадила меня и Нази,накормила и заговорила со мной:
— Асият, дочка моя, о твоей беде я советовалась с мужчинами. Для того мы с Ахмедом ипозвали Сафара. Ты ни в чем, ни в чем не виновата! И все же если у тебя, незамужнейдевушки, появится ребенок, люди оговорят тебя...
— Что же мне делать, что? — в страхе перебила я Нафису.
— А ничего тебе и не надо делать,— спокойно ответила мне Нафиса.— Задумала тынедоброе, но я не позволю тебе наложить на себя руки. Пойми, аллах не принимает того,кто лишает себя жизни! Но того, кто убивает не только себя, а и не родившегося на светребенка, не только аллах, но и сама земля не примет. Ты навсегда запомни мои слова.
— Нафиса, милая, сошло с меня все за эту ночь. Не хочу я теперь убивать себя, жить хочу.Хоть и не знаю, как жить дальше?
— Вода не грязнится, если ее прикрыть,— сказала Нафиса.
— Как это так? — не поняла я ее слов.
— А очень просто, дочка. Тебе нужен человек, который прикроет твою беду.
— Где же найти такого? — с горечью спросила я.
— А нам и искать не надо. Он здесь, этот человек.
— Здесь?.. Кто он?
Нафиса улыбнулась.
— Наш Кавказ, Асият. С этого утра считай его своим хозяином.
Я вспыхнула, испуганно глянула на Нафису. Я и думать не смела о Кавказе с той минуты,когда поняла, кaкая беда стряслась со мной, глаз на Кавказа поднять не могла. Только-только один-единственный раз я порадовалась после смерти отца, потому что мне былотак спокойно рядом с Кавказом, и вот тебе на!Что могла я ответить Нафисе? Зачем Кавказу такая обуза, он и без меня мало хорошего вжизни видел...
— Почему ты молчишь, дочка? — спросила меня Нафиса.— Ничего плохого ты не думай.Открою тебе тайну. Кавказ недавно сам через друзей своих, как положено по обычаю,просил меня и Ахмеда соединить ваши сердца. Отказали мы ему, боялись, торопится он,да и ты была нам как дочь. Теперь, видно, сама судьба вас сводит. Выдавать тебя задругого парня нельзя. Не всякий может понять твои муки, а Кавказ понимает...
«Выходит, и Кавказ все про меня знает?!» — эта мысль обожгла меня. Казалось, лучшеуж мне было умереть... Я обняла Нази и горько зарыдала.
— Асият, Асият, перестань,— будто издалека послышался голос Нафисы,— Мужчины недолжны знать, что ты плачешь. Замуж выходить не позорно. И жених у тебя что надо. Неплачь, не плачь, Асият, будете жить с нами, по-прежнему, как родные, душа в душу,—уговаривала меня как могла добрая Нафиса.— И никях сделаем, Хиса напишет. Все у тебябудет как у людей... А чужим скажем, что вы раньше еще поженились, никому и в головуничего не придет. Ребенок твой будет иметь отца...
— Нет, нет, я так не могу, мне стыдно перед Кавказом,— сказала я.— Можно мне самойпоговорить с ним?
— Хорошо, Асият, поговори,— согласилась Нафиса.— Не откладывай дела, ступайсейчас.
Я взяла ведра и пошла к речке через сад. У той заветной яблони остановилась и приселана бревно, в которое мы с Кавказом кидали ножи.
И тут же появился Кавказ, я даже не заметила, с какой стороны он подошел ко мне. Молчасел рядом. Молчала и я, сгорая от стыда...
— Кавказ,— решилась я наконец на разговор.
— Что, Асият?
— Мне Нафиса все сказала...
— Да, это правда, Асият...
— Тебе меня жалко?
— Жалко, Асият, очень жалко, да не той жалостью, о какой ты думаешь...
Я промолчала.
Боялась и хотела услышать слова, которые он сейчас скажет.
И Кавказ сказал:
— Я люблю тебя, Асият. Не вчера, не сегодня это случилось, а еще в тот день, когдаувидел тебя первый раз у Сафара. Но я не мог тебе раньше ничего сказать, ведь тыносишь траур по отцу.
Не знаю, правду ли он говорил, но я ему поверила.
— Сейчас тоже мало что изменилось, Кавказ. Я ношу сейчас двойной траур...
— Знаю, я все знаю, Асият. Не надо нам вспоминать это. А тянуть время сейчас нельзя,ты сама знаешь.
Подумав немного, я жестоко спросила:
— И ты знаешь, что у меня через пять месяцев будет ребенок?
— Знаю.
Теперь и он, смущенный, опустил глаза. Но я должна была выговориться до конца.
— А не будешь ли ты потом без конца попрекать меня за это?
Кавказ поднял на меня свои жгучие, черные глаза.
— Клянусь всеми нашими покойниками, что даже в мыслях моих не будет ничего такого.
— Если это правда, то сделай для меня одно дело.
— Говори, Асият.
— Ты помнишь свою клятву и клятву Сафара о мести за кровь моего отца?
— Асият, я никогда не забуду эту клятву, я уже тебе говорил.
— Вот-вот... Поэтому и прошу тебя, Кавказ: забудь эту клятву, отступись от нее. Я хочусама покарать Халдун-бея.
Кавказ поглядел на меня как на безумную.
— Ты что, Асият?.. Тебе его не убить. Говорят, пуля его еще ни разу не миновала цели, акинжал убивает наповал.
— Если ты не согласен, Кавказ, наши пути разойдутся,— настаивала я на своем.
— Не говори ерунду, Асият!
Я видела, что Кавказ весь закипел от злости, но не могла я взять обратно свои слова.Решила, значит, решила.Я поднялась с бревна.
— Подожди, подожди, Асият,— не выдержал наконец Кавказ.— Клянусь, я принесу тебеголову Халдун-бея!
Я пошла через сад не оглядываясь. Он шел за мной следом.
— Ну, ладно, раз так, давай договоримся — ты убьешь его при мне...
Я остановилась.
— Кавказ, помоги мне найти его, больше мне ни чего не надо. Я должна, понимаешь,должна убить его своими руками... Только тогда душа моего отца успокоится в сыройземле.
Взгляд у Кавказа был какой-то странный: то ли тепло излучали его глаза, то лиудивленье... Но смотрела я на него уже не стесняясь. Он весь был мне родной, близкий,казалось, мы всю жизнь были с ним рядом.
Так мы и разошлись молча, я — к речке за водой, а он вернулся домой.
Замуж я выходила почти тайком. В тот же вечер Нафиса собрала вроде бы для нашихгостей всякую еду-питье, позвала соседских парней и девушек.
Только начались танцы, догадливый Сафар громко, чтобы все слышали, проговорил:
— Нафиса, прошу тебя, разреши потанцевать твоему сыну с твоей снохой.
Сафар знал, что у нас, по обычаю, муж и жена никогда не будут танцевать без согласияили просьбы родителей, старших.
— Ради тебя, Сафар, почему не разрешить? — как ни в чем не бывало ответила Нафиса,будто я давно ей невестка.
Парни и девушки рты раскрыли, глядя то на меня, то на Кавказа. Никто и спросить ничегоне решался.
Так я станцевала с моим Кавказом один-единственный раз в своей жизни. И с того вечерая стала его женой.