Сквозь лёд и яд

Ад достиг своей белой сердцевины. Воздух на площадке перед Астрономической Башней звенел от разорванной магии и боли. Волан-де-Морт, искаженный агонией разрушенного крестража, был похож на раненого титана. Его ярость не утихла – она стала слепой, разрушительной, направленной на все живое. Зеленый свет «Авада Кедавра» рванулся к Гарри, стоявшему беззащитным после броска дневника.

Но он не был один.

«Протего Тоталум!» – крик Гермионы слился с ревом Рона: «Конфринго!» – Их щиты, наложенные одновременно, сплелись в дрожащий, но мощный барьер прямо перед Гарри. Смертоносный луч ударил в него, заставив светиться кроваво-зеленым, треснуть, но – выдержать. На долю секунды.

Этого мгновения хватило. Элеонора и Теодор, не сговариваясь, ринулись не на Волан-де-Морта – это было самоубийством – а флангом. Их палочки выписали зеркальные дуги, целились не в тело, а в основание шаткого каменного парапета, на котором стоял Тёмный Лорд.

«Диффиндо!» – выкрикнули они в унисон, вкладывая в заклятие всю ярость, всю боль, всю отчаянную надежду на свободу, за которую бились.

Камень под ногами Волан-де-Морта взорвался. Не разрушился полностью, но поддался. Он пошатнулся, потеряв равновесие в момент концентрации на убийстве Гарри. Его следующий «Авада Кедавра», уже почти сформированный, рванул в чернеющее небо, не достигнув цели.

– НЕУЧИ! ЧЕРВЬ! – завопил он, падая вперед, его красные глаза, полные немыслимой ненависти, впились в Гарри. Он поднял палочку снова, игнорируя Элеонору и Теодор, видя только Поттера, источник своей вековой боли.

Именно в этот момент Люциус Малфой, поднявшийся по лестнице как призрак войны – окровавленный, с разорванным рукавом, но не сломленный, – увидел ее. Нарциссу. Она стояла у разбитой арки внизу, ее белое лицо, как луна в дыму, было обращено вверх. Их взгляды встретились сквозь хаос. В ее глазах он увидел не упрек, не страх, а ужас – ужас за Драко, который отчаянно прикрывал Рона от атакующего Пожирателя рядом с Гарри.

Этот взгляд стал последним толчком. Решением. Люциус Малфой всегда выбирал силу. Сегодня он выбрал нечто иное.

Он не бросился на Волан-де-Морта. Он бросился к Драко. И по пути – прямо на линию между падающим Тёмным Лордом и Гарри Поттером.

«Авада Кедавра!» – выкрикнул Волан-де-Морт, нацеливаясь на Гарри, его палец уже сжимался на палочке.

Люциус прыгнул. Не для щита. Для преграды. Его тело стало живым барьером в последнюю микросекунду перед выстрелом.

Ослепительно-зеленый свет заполнил мир. Грохот. Тишина.

Люциус Малфой рухнул на камни, как подкошенный дуб, между своим сыном и вечным врагом. Ни звука. Ни последнего взгляда. Только пустота в глазах, обращенных в черное небо.

Крик, вырвавшийся из груди Нарциссы, был леденящим душу. Он перекрыл даже рев битвы. Она рванулась вперед, не видя ничего, кроме его тела.

Драко замер, окаменев. Его палочка выпала из ослабевших пальцев.

Гарри, шокированный, увидел то, что упустил Волан-де-Морт в своей ярости: из кармана упавшего Люциуса выкатился маленький, позеленевший от времени медальон. Крестраж. Тот самый, что Слизнорт подарил Тому Риддлу. Он лежал на камнях, треснутый, но целый.

Волан-де-Морт тоже увидел его. Увидел и понял. Его змеиное лицо исказилось животным ужасом. Его бессмертие лежало у ног мертвого предателя, беззащитное.

– НЕТ! – Это был уже не гнев, а предсмертный вопль. Он инстинктивно потянулся к медальону, забыв про Гарри, про всех.

– ЭКСПЕЛЛИАРМУС! – Голос Гарри прозвучал с ледяной ясностью. Не «Авада Кедавра». Разоружение. Старое, надежное заклятие.

Палочка Волан-де-Морта вылетела из его пальцев и описала дугу в воздухе. Гарри поймал ее левой рукой. Палочка Бузины и Палочка Тиса дрожали в его руках, как живые, противоположные силы, стремящиеся друг к другу и ненавидящие друг друга.

Волан-де-Морт замер. Без палочки. Без последнего крестража. Обезоруженный перед врагом, держащим обе легендарные палочки. В его красных глазах отразилось нечто древнее и примитивное: чистый, неразбавленный страх. Страх смертного.

– Ты проиграл, Том, – тихо сказал Гарри. Не триумфально. Констатируя факт. – Навсегда.

Он не стал произносить смертоносное заклятие. Он просто сжал обе палочки в кулаках, направив всю свою волю, всю свою боль, всю любовь к живым и мертвым, всю ненависть к тьме – в единый, немыслимый импульс отрицания. Отрицания самого существа Тома Риддла.

Золотисто-алый свет, чистый и неудержимый, как восход после долгой ночи, брызнул из соединенных палочек. Он ударил в Волан-де-Морта не как оружие, а как аннигиляция. Его тело не было разрушено. Оно стало… прозрачным. Будто сотканным из пепла и дыма. Черный плащ потерял форму. Красные глаза померкли, наполнившись бесконечным удивлением и… облегчением? На миг мелькнуло лицо не змея, а красивого, испуганного мальчика Тома Риддла. Потом и оно распалось.

Тишина. Не гнетущая, а… хрупкая. Как первый вдох новорожденного. Волан-де-Морт исчез. Не оставив тела. Только ощущение огромной, ушедшей тяжести. Черное небо над башней разорвалось, пропуская первый луч настоящего утреннего солнца.

Битва замерла. Заклятия застыли на кончиках палочек. Пожиратели, ошеломленные, смотрели туда, где только что был их бог. И видели лишь Гарри Поттера, стоящего с двумя палочками над телом Люциуса Малфоя, и Нарциссу, опустившуюся на колени рядом с мужем, ее плечи содрогались от беззвучных рыданий. Драко стоял рядом, белый как смерть, глядя на отца, не в силах сдвинуться с места.

Элеонора опустила палочку. Она почувствовала, как Теодор тяжело оперся на нее, его дыхание было прерывистым. Они выжили. Они были свободны. Но цена... Цена висела в воздухе, тяжелее дыма.

Гермиона первой нарушила тишину. Ее голос, хриплый, но громкий, прозвучал на всю площадь:

– Он… он ушел. Окончательно. Бросьте палочки! Сдавайтесь! Война… окончена.

Звон падающих на камни палочек Пожирателей стал первым звуком нового мира.

Тишина после исчезновения Волан-де-Морта была оглушительной. Элеонора стояла, дрожа, глядя на тело отца, на Нарциссу, склонившуюся над ним с беззвучным рыданием, на Драко, застывшего в немом шоке. Слово "Свобода", которое еще минуту назад горело в ней ярким факелом, вдруг обернулось ледяной пустотой и невыносимой тяжестью. Отец... Люциус Малфой... мертв. Ради нас? Ради конца? Волна горя, острой и режущей, накрыла ее с такой силой, что она пошатнулась.

Сильная рука схватила ее за локоть, не давая упасть. Теодор. Он был бледен, его глаза были огромными и темными в закопченном лице, полными той же невероятной смеси шока, ужаса и освобождения. Но в них не было пустоты. В них было – она. И яростная, животная необходимость убедиться, что она жива.

– Элли... – его голос сорвался, хриплый от дыма и напряжения. Он не сказал "ты в порядке?". Это было бы глупо. Он просто держал ее, его пальцы впивались в ее руку почти больно, якорь в бушующем море ее эмоций. – Элли, смотри на меня. Дыши.

Она повернулась к нему, и стена, за которой она держала всю свою боль, страх и ярость за эти адские часы, рухнула. Слезы, горячие и соленые, хлынули по ее грязным щекам. Не тихие девичьи слезы, а рыдания, вырывавшиеся из самой глубины души – по отцу, по ужасу битвы, по Лаванде, по Фреду, по всем, кто лежал вокруг, по тому миру страха, который наконец рухнул, оставив после себя руины и невыносимую боль утраты.

– Он... Он... – она не могла выговорить. – Я ненавидела его... Боялась... Но он... Он выбрал нас! Тео, он прыгнул! И я... я не успела... Я не сказала... – Ее слова потерялись в рыданиях. Она не успела проститься. Не успела понять, прощена ли она сама. Не успела сказать что действительно любила отца. Не успела сказать ничего, кроме гневных слов и вызовов.

Теодор не пытался утешить словами. Он просто обнял ее, крепко, почти грубо, прижав к себе, пряча ее лицо в своем плече, принимая на себя всю дрожь, все рыдания. Его собственная щека была мокрой. Он видел падение Люциуса. Видел жертву. И понимал, какую бездну открыла эта смерть в душе Элеоноры.

– Знаю, – прошептал он ей в волосы, его голос дрожал. – Знаю, Элли. Он знал. Он выбрал. Выбрал тебя. Выбрал Драко. Выбрал... свободу. Как и мы. Его выбор... его жертва... Это его последнее слово. Его искупление. Ты не виновата. Ни в чем. Ты выжила. Мы выжили. И мы свободны. Вместе.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. В его взгляде не было сомнений, только огонь, зажженный в библиотеке и пронесенный сквозь ад. Огонь, который согревал ее теперь, в ледяном ветру потерь.

– Я люблю тебя, Элеонора Малфой, – сказал он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого заклинания в мертвой тишине вокруг. – Любил, когда мы клялись друг другу среди книг. Любил, когда мы шли на смерть. Люблю сейчас, когда мы стоим среди руин и слез. Я буду с тобой. Всегда. Через боль, через память, через эту свободу. Ты – моя клятва. Моя свобода. Моя любовь.

Элеонора смотрела на него сквозь пелену слез. Боль от потери отца никуда не делась, она была огромной, раскаленной пустотой в груди. Но слова Теодора... его любовь, признанная здесь и сейчас, среди смерти и пепла, стали мостом через эту пропасть. Ее пальцы вцепились в его мантию.

– Я тоже люблю тебя, Теодор Нотт, – выдохнула она, ее голос был сломанным, но чистым. – Люблю. Спасибо... что не дал упасть. Спасибо... что здесь.

Они стояли, обнявшись, посреди разрушенного замка, над телом человека, чья сложная, темная жизнь закончилась последним, самым светлым выбором. Их слезы смешивались на щеках – слезы горя и слезы обретенной любви, пробивающейся сквозь пепел войны.

***
Эпилог. Три года спустя.

...Чуть поодаль, у самой кромки леса, стояли Элеонора и Теодор. Но теперь они не просто стояли плечом к плечу. Теодор держал на руках маленькую девочку, лет полутора, с темными, как у отца, волосами, но с ясными, пронзительно-серыми глазами Элеоноры – глазами Малфоев. Лилия Нотт мирно спала, уткнувшись носиком в отцовскую шею, сжимая в крошечном кулачке край его мантии.

Элеонора, в мантии младшего хранителя запретного отдела Британской Библиотеки Магических Текстов, с нежностью смотрела на дочь, поправляя ей легкий платочек от солнца. Ее жест был мягким, материнским, но в ее серых глазах, когда она поднимала взгляд на Теодора, все еще читалась глубина – память о боли, о потере, о войне. И бесконечная благодарность.

– ...и поэтому, – продолжала она свой рассказ Теодору, но уже тише, чтобы не разбудить Лили, – этот фрагмент рунического скрипта доказывает, что теория Грюндельвальда... Тео? Ты слушаешь?

Теодор не сводил глаз не с нее, а с дочери. Его лицо, окончательно потерявшее следы былого напряжения и наполненное спокойной силой, светилось таким обожанием, что Элеонора на мгновение потеряла дар речи. Он осторожно поцеловал макушку спящей Лили.

– Каждое слово, – прошептал он, поднимая взгляд на Элеонору. В его глазах была все та же любовь, признанная в пепле битвы, но теперь отшлифованная временем, закаленная радостью и ответственностью. – Просто иногда я смотрю на вас обеих и думаю... как мне повезло выжить. Повезло дойти до этого. До нас.

Она улыбнулась, и в ее улыбке была тень былой дерзости, но смягченная материнством и прошедшим горем. Она протянула руку, коснувшись его щеки.

– Мы выбрали это, помнишь? Выбрали бороться. За свободу. За будущее. За... это. – Она кивнула на Лили. – Он... – ее голос дрогнул, но она взяла себя в руки, – Отец... он дал нам этот шанс. Его выбор... он был ужасен. Но он привел сюда. К миру. К Лили. К нашей свободе. Я все еще скучаю по нему. Иногда по ночам... все еще плачу. Но я научилась носить это в себе. Как шрам. Как напоминание о цене. И о том, что даже в самой темной душе может найтись искра света. Твоя любовь... наша дочь... они помогают. Каждый день.

Теодор наклонился и мягко поцеловал ее. Это был поцелуй выживших, поцелуй родителей, поцелуй двух половинок, нашедших друг друга в кромешной тьме и построивших свой светлый мир на руинах.

– Он был бы горд тобой, Элли, – тихо сказал Теодор, когда их губы разомкнулись. Он посмотрел на мемориал вдалеке, на камень Люциуса. – Горд твоей силой. Твоим умом. Твоей свободой. И... – он улыбнулся, глядя на Лили, – своей внучкой. Она унаследовала его глаза. И твою волю, я уверен.

Они стояли так, трое, под мирным небом Хогвартса. Их тень, слившаяся в одну – длинную и прочную – ложилась на траву. Боль потери не исчезла, она была частью их истории. Но любовь – их любовь друг к другу, к дочери, к этой хрупкой, завоеванной с таким трудом свободе – была сильнее. Она была их хэппи-эндом, их якорем и их бесконечным началом. Двери в новый мир были распахнуты настежь, впуская свет, и они вошли в него вместе, неся память о прошлом и надежду на будущее в лице маленькой Лили.

***

Семья Поттеров
Гарри и Джинни Поттеры жили в уютном доме в Годриковой Лощине, окруженные вечным хаосом, который устраивали их дети. Джеймс Сириус, неугомонный и дерзкий, как отец в его годы, уже мечтал о Квиддиче и подражал дяде Джорджу в проказах. Альбус Северус, более задумчивый, часто переписывался со Скорпиусом Малфоем, несмотря на изначальное недовольство Драко. А Лили Луна, рыжая и озорная, обожала дядю Рона и тетю Гермиону, особенно когда они привозили ей сладости из своих путешествий. 

Гарри, наконец-то свободный от пророчеств и войн, работал в Министерстве, но не в Отделе магического правопорядка, а в новом подразделении — "Бюро восстановления магического наследия", занимаясь восстановлением разрушенных войной мест и помощью пострадавшим. Джинни играла за "Холихедские Гарпии" и писала статьи для "Ежедневного пророка" о Квиддиче. 

***

Рон и Гермиона
Рон, к удивлению многих, не пошел по стопам отца в Министерство. Вместо этого он вместе с Джорджем расширил "Волшебные шутки Уизли", открыв филиалы в Париже и Нью-Йорке. Он часто повторял, что "после войны мир нуждается в смехе", и, судя по очередям у магазина, был прав. 

Гермиона, пройдя путь от помощницы министра до главы Департамента магического законодательства, провела ряд реформ, упростивших жизнь полукровкам и существам. Она также основала "Фонд восстановления Хогвартса", куда вложила часть своего состояния. Их дочь Роза унаследовала ум матери и любовь отца к сладостям, а Хьюго, младший, обожал слушать истории о приключениях родителей. 

***

Малфои
Нарцисса Малфой, несмотря на потерю Люциуса, не сломалась. Она восстановила Малфой-мэнор, но превратила его не в оплот чистоты крови, а в центр магической дипломатии, где собирались бывшие противники, чтобы обсуждать новые законы. Она никогда не выходила замуж снова, но иногда улыбалась, глядя на портрет Люциуса в гостиной. 

Драко женился на Астории Гринграсс, и их сын Скорпиус Гиперион Малфой рос в мире, где фамилия не определяла судьбу. Драко работал алхимиком, создавая новые зелья для лечения последствий темных заклятий. Иногда он встречался с Гарри и Роном в "Дырявом котле", и хотя их разговоры были натянутыми, в них уже не было прежней ненависти. 

***

Элеонора и Теодор
Элеонора, несмотря на предложения занять высокие посты в Министерстве, выбрала исследовательскую работу в Британской Библиотеке Магических Текстов. Она писала книги о запрещённых артефактах, разоблачая темные ритуалы Пожирателей, чтобы никто не повторил ошибок прошлого. 

Теодор, к всеобщему удивлению, стал специалистом по магическим существам, работая с Чарли Уизли в Румынии. Он нашел странное утешение в общении с драконами — они, как и он, были опалены огнем, но научились жить с этим. 

Их дочь Лили Кассиопея Нотт (названная в честь Лили Поттер и созвездия, под которым Теодор впервые признался Элеоноре в любви) росла любопытной и дерзкой, как мать, но с тихим, наблюдательным взглядом отца. 

***

Пенси и Блейз
Пенси Паркинсон, пережив войну, уехала во Францию, где открыла маленький бутик модных мантий. Говорили, что она встречалась с Блейзом Забини, но их отношения так и не стали серьезными. 

Блейз, в свою очередь, путешествовал по миру, изучая древние виды магических единоборств. Он редко появлялся в Британии, но когда приезжал, всегда заходил к Драко выпить огненного виски. 

***

Невилл и Ханна
Невилл Лонгботтом, герой битвы за Хогвартс, стал профессором травологии, сменив Стебль. Он женился на Ханне Аббот, и вместе они управляли "Дырявым котлом", превратив его в уютное место для встреч всех, кто пережил войну. 

***

Луна и Рольф 
Луна Лавгуд вышла замуж за Рольфа Скамандера, внука Ньюта, и вместе они путешествовали в поисках редких существ. Их дом напоминал зверинец, но Луна была счастлива. 

***

Лоренцо Беркшир
После войны Лоренцо, всегда был скорее наблюдателем, чем активным участником событий, неожиданно для всех ушёл в магическую археологию. Он отправился в Египет, где присоединился к экспедиции по изучению древних проклятий гробниц. 

— Если уж учиться на чужих ошибках, то на самых древних, — говорил он, исследуя руины с невозмутимым видом. 

Со временем он стал экспертом по защите от проклятий, консультируя Министерства магии разных стран. Время от времени он наведывался в Англию, где с удивлением обнаруживал, что его старая неприязнь к "слишком шумным героям" вроде Поттера и Уизли сменилась… если не дружбой, то уважением. Особенно после того, как Гарри помог ему расшифровать одно особенно коварное заклятие в гробнице фараона. 

Лоренцо так и не женился, предпочитая одиночество и книги, но иногда его видели в компании учёной-археолога из Каира, с которой он спорил о древних рунах до хрипоты. 

***

Маттео Реддл
После войны Маттео действительно исчез — но не для того, чтобы бежать. Он отправился в Гималаи, где скрывались последние последователи Гриндевальда, и в одиночку выследил двух уцелевших Пожирателей, которые пытались возродить культ Тёмного Лорда среди местных магов. 

Когда его нашли замерзающим в снегах с окровавленной палочкой в руке и связанными врагами у ног, он лишь хрипло произнёс: 
— Я больше не служу тьме. Но и не позволю ей возродиться.

Суд дал ему шанс.

Вместо Азкабана — пожизненная ссылка и работа на Министерство. Он стал "охотником на тёмных магов", тем, кого боялись даже отпетые преступники. Он не носил мантию аврора, не получал наград. Он просто исчезал на месяцы, а потом приносил очередное имя в списке разыскиваемых. 

Маттео женился на Виктории Лефевр - бывшой аврорки Французского Министерства. Через год у них родился сын - Винсент Реддл.

***

На ежегодном "Дне памяти", когда все собирались у мемориала в Хогвартсе, Элеонора и Теодор стояли рядом, держа за руки маленькую Лили. 

— Мы сделали это, — тихо сказала Элеонора, глядя на играющих детей, на смеющихся друзей, на Нарциссу, спокойно беседующую с Кингсли. 

— Да, — ответил Теодор, его пальцы сжали ее руку. — И мы будем делать это дальше. Каждый день. 

Над ними было чистое небо, а впереди — целая жизнь. 

КОНЕЦ