не твоё.
Проснулась Майя не сразу. Сначала ей снился дом — как она сидит на подоконнике, греется под утренним солнцем, слышит голос бабушки с кухни. Но сон резко оборвался: гулкий скрип кроватей, шелест молний на куртках, шуршание ткани, будто кто-то спешно натягивал штаны и застегивал ремень. Комната будто загудела.
Где-то хлопнула дверь. За ней голос:
— Подъем, подъем, живее!
Открыв глаза, Майя поняла, что лежит одна. Соня, Оксана, Мафтуна уже, видимо, вышли. Из коридора неслись команды, отрывки реплик, топот ботинок. Один из вожатых лишь мельком заглянул в комнату:
— Фролова, доброе утро, отец через час будет тут.
И тут же исчез, будто не говорил ничего важного.
Майя молча села, накинула кофту поверх майки и потянулась. Казалось, что тело всё ещё не проснулось. Она машинально заправила за собой постель, стараясь не оставлять ни складки. Не потому что боялась осуждения — просто хотелось быть «в теме», не выпадать из общего ритма.
Выйдя на улицу, она зажмурилась от яркости. Вдоль плаца уже выстроились колонны кадетов. Прямые спины, слаженные движения. Майя невольно задержалась у крыльца.
— Побегаешь с нашими? — рядом оказался Руслан Дмитриевич, командир одного из отрядов. Он стоял расслабленно, но взглядом держал всю площадь.
— Если есть возможность воздержаться, я ей воспользуюсь. — Майя усмехнулась, наблюдая, как колонна начинает движение.
— Как скажешь.
Пробегающие кадеты были похожи на живой организм. Сдержанные лица, сосредоточенные взгляды. Даже те, кто ещё не проснулся после тяжелой ночи, держали осанку, будто это врождённая привычка.
Майя не отводила взгляда. Было что-то странное — теплое, почти щемящее — в том, как синхронно шагали мальчишки и девчонки в одинаковой форме. Она помнила, как в детстве просила отца взять её на стрельбище, в часть, куда угодно. Ей нравилось всё: форма, звуки строевых команд, запах полевой формы, даже устав казался романтичным.
Но отец... Отец тогда только усмехнулся. Сказал, что «это не для тебя». Не объяснил, не обнял, не оставил даже тени выбора. Просто не обсуждал. И с тех пор словно отгородился. Он не давал ей примерить форму, не брал на работу, как делал с мальчишками своих знакомых. Не привёл ни разу даже на плац.
Майя сглотнула. Зависть была не злой. Но она ощущалась внутри — как тяжесть, как укол.
— Нравятся? — негромкий голос Руслана вывел её из раздумий. Он стоял рядом, наблюдая за колонной.
— Очень. — честно ответила брюнетка, не отрывая взгляда.
— Это ты их ещё в парадке не видела. Там вообще глаз не оторвешь.
— Парадке?
— Парадная форма. У нас на особых днях надевают. Рубахи, шевроны, сапоги начищены до блеска. Когда идут в ногу, весь мир словно замирает. Красиво — не то слово.
Майя молчала. Хотелось сказать, что в детстве она мечтала надеть такую форму. Мечтала не стоять в стороне, не быть просто «дочкой военного», а быть своей. Но слов не было. Только лёгкий кивок. И лёгкая боль в груди.
Она сделала пару шагов вперёд, обхватила себя руками. Где-то в колонне мелькнуло знакомое лицо — Соня. Шла в одном ритме с остальными, но, кажется, почувствовала взгляд. Глянула на Майю — коротко, с привычной полуулыбкой.
И этого оказалось достаточно. Щемящее чувство внутри отступило. Хоть немного.
Солнце уже окончательно вышло из-за горизонта, окрашивая небо в бледные оттенки. Майя стояла чуть в стороне от плаца, кутаясь в кофту нараспашку. Рядом мелькали силуэты кадетов — они бегали, прыгали, выполняли команды на автомате, будто единый механизм. Влажный воздух пах травой и чем-то солоноватым, почти как на стрельбищах.
Она наблюдала, как один из парней помогает девчонке подняться после падения на разминке. Как другая группа синхронно отжимается под отсчёт. Всё в этом было странно знакомым и болезненно притягательным.
Майя даже не сразу заметила, как рядом остановился Руслан Дмитриевич. И лишь спустя секунду за его спиной появился он — отец. Алексей Фролов. Прямой, собранный, в форме, как всегда — будто выточенный из камня.
— Дмитриевич, — отрывисто поздоровался он.
— Алексей ,доброе. — Руслан кивнул. — Вы пораньше сегодня. Она вот, — указал подбородком на Майю, — с самого утра тут стоит. Смотрит, как заворожённая.
Фролов-старший перевёл взгляд на дочь, не сказав ни слова. И тут же отвернулся.
— А почему вы её не отдали в кадетку? — буднично спросил Руслан. — Ей бы сюда. Видно же — хочется. Глазки горят.
Алексей пожал плечами с холодной простотой:
— Не хотела она. Сама. Это не её. Всё больше книжки, рисунки, ну, девчонка как девчонка. А ещё характер не тот — командовать любит, спорит. Тут такие не приживаются.
Майя услышала каждое слово. Будто прямо в затылок. Она не пошевелилась, не обернулась. Только губы сжались чуть сильнее.
Не хотела?
Каждое лето просилась в кадетское, приносила распечатанные анкеты. Каждый раз он сжимал губы и говорил, что «уже поздно» или «мальчишек туда берут в первую очередь». В какой-то момент она перестала спрашивать — но не перестала хотеть.
Он просто не хотел видеть. Не хотел рядом. И даже сейчас — оправдывался.
В груди скребло чувство стыда. Не за себя. За него. За то, как легко он сбрасывал с плеч её стремления, превращая в «не женское дело».
Она стояла с прямой спиной и смотрела вперёд, туда, где группа кадеток в выцветших зелёных футболках делала синхронные выпады, а инструктор шагал вдоль рядов и поправлял позы. Соня мелькнула среди них — сосредоточенная, сильная, точно знающая, что делает.
И Майя почувствовала — не зависть даже, а щемящее, острое сожаление. За то, чего у неё не было. За возможность быть частью чего-то, что отец забрал у неё своим молчанием.
Он подошёл без предупреждения — как всегда. Появился сбоку, где-то между колоннами и шумом утренней суеты. Майя заметила его по тени, упавшей у ног.
— Стоишь тут, как будто ты тут при делах, — сухо выдохнул Алексей Петрович, скрестив руки на груди. Он был в форме, как обычно. Ровный, собранный, будто сам по себе служил фоном к лагерю. — Ты хоть понимаешь, как ты тут выглядишь?
Майя молчала. Рядом шли занятия — отработка команд, пробежка, перекличка. Всё так, как она когда-то мечтала. Но стояла она — в гражданке, чуть в стороне, без причастности. И он стоял рядом, как напоминание, почему всё пошло не так.
— Я вообще удивлён, что ты тут задержалась, — продолжил он. Голос был не повышен, но в нём ощущалось раздражение, словно она уже сделала что-то не так. — Я думал, ты домой побежишь. Устала, наверное, да? У них же тут не ванна с пеной.
— Я не жалуюсь, — тихо отозвалась девушка, не глядя на него.
Отец лишь хмыкнул.
— Знаешь, почему я тебя тогда не отдал в кадетку? — спросил он, даже не дожидаясь ответа. — Потому что смысла не было. Ты слишком мягкая, Майя. Слишком... чувствительная. Всё близко к сердцу. Тут такое не работает. Я бы на тебя глянул — и вся рота посмеялась бы. Мне этим заниматься было неинтересно. И тебе бы не понравилось.
Её руки сжались в кулаки, но лицо оставалось почти спокойным. Почти.
— Ты даже не спросил меня тогда. — Голос прозвучал ровно, почти нейтрально, но внутри у неё всё дрожало. — Ты сам решил, что мне это не надо. Сам всё решил.
— Потому что я знал, чем это кончится. — Он посмотрел на неё так, будто ставил точку в разговоре. — И сейчас знаю. Всё это — не твоё. И не морочь себе голову.
Он развернулся, пошёл навстречу Руслану Дмитриевичу, бросив ей короткое:
— Подумай, как ты себя здесь ведёшь. Ты же не маленькая.
Она осталась стоять. Воздух будто сжался вокруг. Майя смотрела вперёд — туда, где отряд как раз завершал круг и выстраивался в колонну. Их лица были сосредоточены, спины — прямые, движения — синхронные.
А у неё внутри — тишина. Не пустота. Тишина, как в комнате после взрыва. И только подрагивающий подбородок выдавал, что в ней сейчас буря. Глаза чуть блестели, но она не моргала — словно боялась, что одна слеза прорвёт всё.
Соня видела это. Издали, с другого края площадки — и всё равно видела. Видела, как Майя стоит, не двигается, и даже не пытается скрыться. Как смотрит в никуда. И как будто тает изнутри, как снег под солнцем: молча, гордо — и невыносимо тихо.
Соня не подошла сразу. Дала себе пару секунд — выдох, шаг, ещё выдох. Она знала это состояние: хрупкое, как стекло, тронешь — треснет. Но и не подойти было невозможно.
Майя стояла с выпрямленной спиной, как на параде. Только плечи дрожали едва заметно. Соня подошла сзади, осторожно, как будто боялась спугнуть. И медленно, почти неслышно, положила ладонь ей на плечо.
— Не надо, — сорвалось с губ Майи.
Она не обернулась, просто дернулась всем телом, скинула руку, будто обожглась. Плечо её вздрогнуло, будто ударили током.
Соня замерла. Не сделала ни шага назад, ни вперёд. Только сжала губы, будто сдерживая что-то — слова, эмоции, жест. Перед ней стояла та же Майя, что вчера улыбалась в темноте, что шептала в туалете, держала за руку, смеялась. И сейчас она была — совсем другая. Напряжённая, закрытая, готовая сломаться.
Соня видела, как та выдыхает. Тихо. Рвано. И как сжимает челюсть, отводя взгляд куда-то в землю, будто ищет, за что уцепиться, чтобы не заплакать прямо здесь, на плацу, на глазах у него.
И она не тронула больше. Просто осталась рядом. Стояла рядом — в молчании, которое, возможно, значило больше, чем слова.
Когда Алексей подошёл к Майе с видом, будто ничего не произошло, он коротко сказал:
— Домой едем.
Майя лишь кивнула, её взгляд сразу же потух. Она не хотела, чтобы это продолжалось, но уже знала, что сопротивляться было бесполезно.
— Мне нужно всего две минуты, заберу браслет с комнаты, — произнесла она, пытаясь не показывать, как тяжело ей сейчас. В её голосе чувствовалась усталость, но это была не физическая усталость, а скорее эмоциональная.
Алексей лишь недовольно осмотрел её, но промолчал, а она направилась в корпус. Соня следовала за ней, хоть и не получила разрешения. Чувствовала, что Майе нужно что-то важное, и не могла оставить её одну.
Когда они вошли в комнату, между ними повисло напряжение. Майя на мгновение остановилась, глядя на свою постель, на вещи, которые она оставляет, но никак не могла осознать, что это действительно заканчивается. Она стиснула зубы, стараясь сдержать слёзы.
Соня подошла к ней, но не сказала ни слова. В её глазах было столько нежности и поддержки, что Майя вдруг почувствовала, как это разрывает её изнутри.
Майя открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли, и вместо них вырвалось лишь едва слышное:
— Я не могу...
Соня молча обняла её, притянув к себе. Это было тихо, но так крепко, что Майя почувствовала, как всё напряжение из неё уходит, как Соня становится её опорой в этом моменте.
На ухо, почти как шепот, Соня сказала:
— Если ты захочешь, я выслушаю всегда. Ты не одна.
Майя закрыла глаза, пытаясь удержаться, но её тело было как в плену. Слёзы, которые она так долго сдерживала, начали подниматься, но она не могла позволить себе плакать, не могла выдать свою слабость. Все чувства, которые она пыталась запереть, выплескивались наружу, и всё, что оставалось — это этот момент, когда она могла позволить себе быть слабой, только рядом с Соней.
Майя наконец выдохнула, её дыхание было прерывистым, как будто всё внутри неё требовало освобождения, но она не могла избавиться от этого груза.
Софья, чувствуя, что Фролова нуждается в тишине, просто продолжала держать её в своих объятиях. Она не говорила больше ничего, потому что знала, что Майя не готова к разговору. Но её молчание было тем самым пространством, которое Майя так нуждалась.
Брюнетка просто стояла, теряя ощущение времени, поглощённая тишиной и мягким дыханием Сони. В её сердце всё ещё было много боли, но теперь рядом была поддержка, и, возможно, это было то, что ей действительно нужно было больше всего.
***
Дома царила гнетущая тишина. Ни звука, ни голосов. Баба с дедом, как оказалось, всё ещё были в городе, а мама ушла к соседке на чай — или, может, просто чтобы сбежать от напряжённой атмосферы, которая тянулась за мужем с самого утра.
Кудрявая молча переступила порог. Скинула кеды, небрежно оставив их у стены. В доме пахло пылью и чем-то домашним, но уюта в этом запахе не было. Он казался чужим. Глухим. Холодным.
На обратной дороге она пыталась завести разговор с отцом — про лагерь, про кадетов, про то, почему он тогда не отдал её туда. Но Алексей отрезал жёстко и быстро, в привычной манере:
«Не твоё это. Забудь».
Вот и вся точка. Майя больше не задавала вопросов.
Поднимаясь наверх, она чувствовала, как в груди будто кто-то сжимает ребра изнутри. Ей хотелось кричать, но не было ни сил, ни права. Только пустота и затхлый воздух, как эхо тех слов, что ей давно уже приговор.
Ванная стала единственным укрытием. Единственным способом отключиться.
Душ она включила сразу на горячую. Вода почти обжигала кожу, оставляя красные полосы, но даже это не приносило привычного притупления. Боль — лёгкая, поверхностная — не дотягивалась до того, что разрывалось внутри.
Губы дрогнули. Глаза защипало. И тогда она позволила себе рухнуть в эту тишину.
Слёзы полились сами — без контроля, без борьбы. Струились по щекам, растворяясь вместе с водой, теряясь в паре. Она всхлипывала, почти беззвучно, дрожащими плечами упираясь в стенку. Мир вокруг гудел, будто бы из-под воды, и казалось, что никто и никогда её не услышит.
Руки скользнули вниз. И, как по отработанному сценарию, пальцы с силой впились в кожу на бёдрах. Царапины были неглубокими, ногти почти не оставляли крови — но, где обычно прикрыто тканью, уже давно жила карта мелких шрамов. Рельеф боли, выученный наизусть. Давняя привычка, ставшая рефлексом: унять, оттолкнуть, погасить.
Тело дрожало, но она продолжала стоять под струей, будто пытаясь смыть с себя не только день, но и всю вину, всю обиду, всё то, что так и не сказалось.
Наконец, когда дыхание немного выровнялось, Майя вытерлась и накинула на себя белый топ на тонких лямках. Он слегка прилипал к влажной коже. Поверх — серые шорты до колен. Она тщательно проверила их длину — чуть ниже, чем обычно. Надо было, чтобы никто не увидел старые царапины. Ни мама. Ни Кирюха. Ни Соня.
Особенно Соня.
Майя посмотрела на себя в зеркало. Глаза — красные, нос чуть припухший. Лицо будто чужое. И только один вопрос стоял за всем этим:
«Почему я не могла просто быть такой, какой он хотел?»
Но вслух она его не задала. Только глубоко вдохнула, заправила мокрые пряди за уши и вышла из ванной — снова собранная. Снова невидимая.
Когда она приоткрыла дверь, на пороге стоял Кирилл.
Мальчишка был босиком, с мятой футболкой и растрёпанными волосами. В его больших зелёных глазах сначала мелькнула радость — сестра наконец-то вернулась. Он улыбнулся широко, почти до ушей. Но его взгляд быстро сменился на настороженный. Улыбка исчезла, как будто кто-то выключил свет.
— Май, ты какая-то грустная...
Фролова выдохнула и провела рукой по волосам, чувствуя, как в груди снова поднимается тяжесть. Она попыталась улыбнуться, но получилось криво и натянуто.
— Кирилл, я просто устала, понимаешь?
Он нахмурился. Посмотрел на неё пристально, будто пытался заглянуть внутрь.
— Нет. Когда ты устаёшь, ты сонная, смешная... А сейчас у тебя глаза красные, будто ты плакала.
Старшая отвела взгляд и сделала шаг мимо него, будто хотела завершить разговор. Но он последовал за ней, не отставая.
— Это из-за горячего душа, — бросила она через плечо.
— Тебя кто-то обидел? — не унимался малый.
Она замедлила шаг. Уже собиралась покачать головой, но тот снова перебил, как будто знал:
— Это папа? Он опять тебя ругал?
На этих словах Майя остановилась. Не сразу. Будто ступила в невидимую яму. Она стояла молча, спиной к брату, и только пальцы сжались в слабый кулак.
— Давай мы поставим точку. Я просто устала и... сейчас пойду спать, — тихо проговорила девушка, не оборачиваясь.
— Я с тобой, — сказал Кирилл и потянул её за руку.
— Кирюш... — в голосе мелькнула слабая попытка отговорить.
— Я просто полежу. Чтобы ты одна не была, — упрямо, но мягко.
Сердце Майи дрогнуло. Её младший брат не понимал всей боли, которую она прятала, но чувствовал её тишину и упрямое молчание лучше любого взрослого. И это было невыносимо трогательно.
Она лишь кивнула, слабо, и, не говоря ни слова, направилась наверх. Он шёл рядом, аккуратно, не прикасаясь, но рядом. В комнате Кирилл первым забрался на кровать сестры и устроился с краю, как обещал — чтобы просто быть. Майя легла рядом, отвернувшись к стене, сжалась в клубок и позволила себе хотя бы немного согреться в этом детском, но таком искреннем тепле.
Несколько минут они лежали в тишине. Только тиканье часов да мерное дыхание мальчишки заполняло комнату. За окном светило солнце — тёплый свет падал сквозь шторы, делая комнату ещё более уютной, почти вырезанной из чужого, спокойного мира.
Майя лежала, уткнувшись лбом в прохладную подушку. В груди всё ещё звенело — остатки недосказанности, боли, обиды. Она сжалась, стараясь ничего не чувствовать. Но рядом был он — маленький, родной, беззащитный и такой верный в своей детской любви.
— Иди ко мне, — вдруг прошептала Фролова и повернулась на другой бок.
Кирюша тут же обернулся, посмотрел на неё, будто не поверил сразу, а потом быстро подполз ближе и забрался в её объятия. Его тёплое худенькое тело прижалось к ней, ручки обвили шею, и он осторожно ткнулся носом в её ключицу.
— Так лучше? — прошептал он.
Майя кивнула и прижала его крепче. Её ладонь легла ему на затылок, перебирая мягкие волосы. Он пах мятной зубной пастой и яблочным шампунем, и в этом было что-то настолько родное, что грудь защемило сильнее.
— Я тебя люблю, Кирюша, — прошептала она едва слышно.
— Я тебя тоже. Даже когда ты злая, — ответил он, зевая. — Я всё равно тебя люблю.
Майя слабо улыбнулась сквозь слёзы, что снова подступили к глазам. Не от обиды, а от того, как сильно он её любил. По-настоящему, без условий, без требований, просто — потому что она есть.
Он вскоре задремал, прижавшись к ней, а она так и лежала, не двигаясь, обнимая его одной рукой и глядя в потолок. Думала о многом. О себе, об отце, о том, почему одни люди видят в ней слабость, а другие — тепло. И почему от одного взгляда ребёнка становится легче, чем от сотен разговоров с взрослыми.
Казалось, что этот маленький ребенок хранит тепло в ее жизни — как инкубатор. И она жалеет, что не всегда это замечает.
| если тут есть помарки — убейте меня.