привычка быть рядом.
Компания сидела на старых бетонных ступеньках у заднего входа в торговый центр — место, где после занятий или прогулок часто зависали «свои». Кто-то держал пластиковый стакан с кофе, кто-то — банку энергетика. В воздухе стоял терпкий запах сигарет и летней пыли.
— помните, как они её нюдсы слили, она перевелась, а потом и вовсе с города уехала, — с кривой усмешкой протянула блондинка по имени Милана, громко хрустнув пустой банкой. — Ну а чего? Сама виновата.
— Да её только за красивое личико и сиськи можно полюбить, — захохотал Максим, изображая нелепую походку, а потом театрально «поправил» воображаемую грудь. — Она же никакая внутри. Ноль. Пустышка.
Рядом стоящий Рома прыснул от смеха, а Даша, девушка с синими волосами, просто кивнула. Вся эта сцена выглядела почти привычно. Почти.
Софья молчала.
Раньше — возможно, она бы усмехнулась или кинула саркастичный комментарий, чтобы не выпадать из круга. Но теперь слова, которыми они бросались, резали как наждачка. То ли из-за того, что всё это стало казаться слишком жестоким. То ли потому, что теперь она знала, что значит быть по-настоящему уязвимой.
Где-то глубоко внутри поднялось мерзкое чувство — как от несвежей воды. Отвращение. И жалость. Жалость — не к девчонке, о которой говорили, а ко всем здесь. Даже к себе — той прежней, равнодушной.
— Сонька, ты че? Язык проглотила? — Милана легонько пихнула её в плечо, будто вырывая из задумчивости. — Как не родная.
Соня на секунду подняла глаза. Уголки губ едва дрогнули.
— А что я должна сказать? — сухо бросила она, не стараясь быть дружелюбной.
— Ну, ты считаешь, что нюдсы — это норм? — подключился Рома, голубоглазый, с сигаретой в пальцах. Дым обвил его голову, как паутина.
— Не вижу ничего такого, — пожала плечами Соня. — Вы голое тело никогда не видели?
Макс подавился смешком. Даша уставилась на неё с приподнятыми бровями.
— Понятно, что кидать их всем — неразумно, — добавила Софья, чуть тише. — Но...
— Но? — перебили её хором. В глазах друзей — удивление, даже раздражение.
— Но я не понимаю, почему вы всё ещё это мусолите. Это было два года назад, — Соня закатила глаза, натягивая на голову капюшон. — Вам серьёзно нечего больше обсудить?
Максим нахмурился.
— Сонька, я тебя не узнаю.
— И не надо, — бросила она и отвернулась, будто отрезая разговор. Внутри глухо пульсировало напряжение — не от конфликта, а от ощущения, что ей больше не по пути с этими людьми.
— Вам в лагере мозги промыли? — с ухмылкой бросила Милана, поигрывая ногтем по алюминиевой банке. — Правильная ты какая-то вернулась. Пустышку эту защищаешь.
Соня молча смотрела на серый асфальт у своих кроссовок.
Насмешка Миланы будто ударила, но не больно, а... пусто. Потому что в этих словах была доля правды.
Да, она изменилась. За эти недели в деревне с пыльными тропинками, утренними зарядками, кострами и откровенными разговорами — она многое поняла. Особенно после того, как появилась Майя.
Иногда человек кажется пустым. Или слишком простым, слишком лёгким, слишком «никаким» — пока не узнаешь, сколько в нём закопано: боль, страх, доброта, ранимость, честность.
Пока не прижмёшься лбом к чьей-то груди, когда тебе страшно. Пока кто-то не держит тебя за руку, когда ты не можешь вымолвить ни слова.
Так было с Майей.
Так, наверное, было и с ней самой.
И она не собиралась больше слушать этот фарс — сидеть тут, словно под маской, и играть чужую роль.
— Это вы думаете, что она пустышка, — сказала Софья, ровно, но с оттенком холодной решимости. Подняла взгляд и посмотрела прямо на Милану. — Вы даже не общались с ней.
Воздух чуть замер. Блондинка, хотела вставить слово, но не решилась.
Соня встала с бетонной ступеньки, отряхивая штаны.
— Мне домой пора. Дел много.
И ушла, не оглядываясь.
Шум голосов остался позади, а внутри девушки было тихо — и немного светло.
Она шла по мокрому асфальту, не спеша, будто каждый шаг был тяжелее предыдущего. Кроссовки с хлюпаньем врезались в лужи, оставляя за собой размазанные следы воды. Вечерний воздух был влажным и чуть прохладным, фонари отражались в лужах, словно тусклые звезды, упавшие на землю.
В голове крутилось многое. Слова Миланы, Ромы, Даши, Максима — все смешались в вязкий ком раздражения и стыда.
И перед глазами всплывало лицо Оливии.
Та самая старшеклассница, про которую болтала компания. Та, чьи нюдсы оказались в чьём-то грязном телефоне, чья жизнь в один момент пошла под откос.
Оливия училась в другой школе, казалась недосягаемой, яркой, взрослой. Софья почти ничего о ней не знала. Но всё, что она помнила сейчас, — это как быстро от Оливии отвернулись.
И ведь не чужие — те самые, с кем она раньше проводила перемены, гуляла по дворам, сидела на ступеньках.
Детство переросло в подростковость. А вместе с ним — пришла жестокость. Какая-то слепая, злая, беспощадная.
Будто всем выдали право судить, стыдить, хохотать.
А ведь Оливия просто... доверилась. И поплатилась.
ФЛЕШБЕК
Был тёплый, солнечный сентябрьский день. Воздух уже не пах летом, но осень ещё не успела стать сырой и хмурой. Кадеты в форме стояли у школьного здания, которое им не принадлежало. Их пригласили как «пример» — показать дисциплину, выправку, внушить гордость детям. Пока преподаватель общался с директором, отряд скучал на крыльце, поглядывая на обычных школьников, которым только что прозвенел последний звонок.
Они, со своими рюкзаками, шумом и яркой одеждой, выглядели иначе — расслабленно, свободно. А кадеты были — выстроены, аккуратны, как с витрины.
И вдруг...
— Ну глянь на них, красавцы же! — весёлый женский голос с ноткой восторга раздался где-то позади. — Особенно вот та.
Соня вздрогнула. Она сидела, свесив ноги с перил. И хотя не знала, на кого указала девушка, сердце будто заныло — почему-то хотелось, чтобы на неё.
В следующее мгновение до её носа донёсся сладкий аромат: что-то вроде бабл-гам, смешанного с ягодным миксом. Он заполнил собой пространство, когда к ней приблизились шаги на каблуках.
— Привет, — произнесли почти у самого уха.
Соня обернулась и встретилась взглядом с девушкой. Старшеклассница. Была явно на пару лет старше. На ней — белая укороченная блузка с галстуком, на котором были две синие полоски. Тёмно-синяя юбка, капроновые колготки, блестящие чёрные туфли. Волосы — густые, тёмные, заколотые в «мальвинку», которую украшал белый бант. Она казалась слишком яркой, словно вышла из какой-то рекламы — и при этом живой, настоящей.
— Оливия, — представилась девушка, протягивая руку и легко набрасывая сумочку на локоть. — Ты симпатичная. Очень.
Соня почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.
— Соня, — ответила она, уверенно пожимая руку, хотя пальцы чуть подрагивали. — Спасибо. Ты тоже... очень красивая.
Оливия улыбнулась. Улыбка была особенной — не натянутая, не кокетливая. Мягкая, с опущенными уголками губ, будто она действительно испытывала тёплое чувство. И её светлые глаза смотрели не сквозь, а прямо — в Соню.
— Как тебе наша школа? Не хочешь прогуляться? — предложила она, кивнув в сторону дверей.
Соня покачала головой:
— Мы скоро уходим. А тебе сколько?
— Шестнадцать. А тебе?
— Тринадцать.
Разница ощущалась — и по фигуре, и по голосу, и даже по взгляду. Но Оливия подошла к ней без малейшего стеснения, без свысока. Просто — подошла.
Где-то позади окликнул преподаватель, призывая отряд возвращаться. Соня спрыгнула с перил, но перед уходом ещё раз глянула в глаза девушке.
— Удачи, Сонька, — подмигнула Оливия.
Софья кивнула. Ушла быстро, не оглядываясь.
Но образ той встречи запомнился.
Тот голос. Аромат духов. Простой, будто случайный момент — он остался с ней надолго. Как будто в нём было что-то большее. Как будто что-то внутри дрогнуло впервые.
НАШЕ ВРЕМЯ
Тот момент всё ещё приятно отзывался в теле. Яркий, будто оставил отпечаток на внутренней плёнке памяти. Соня тогда ощущала лёгкое смущение — новое, непривычное, едва заметное, но абсолютно настоящее. Это случилось почти ровно за год до того, как та, казавшаяся невероятной, старшеклассница — Оливия — вдруг исчезла с радаров. Сначала перевелась в другую школу, потом и вовсе уехала из города. И теперь о ней не осталось ни слуха, ни духа.
А ведь, по сути, ей уже должно быть девятнадцать.
Софья почти дошла до дома, когда её внезапно осенило.
Майя.
Майя была будто отражением Оливии — моложе, с другими чертами лица, но с той же подкупающей энергетикой. Те же тёмные, вьющиеся волосы, только более длинные. Те же большие, выразительные глаза — но зелёные, не голубые. Та же уверенность, которая не давит, а притягивает. И тот же взгляд — открытый, внимательный, заинтересованный, будто разглядывает не внешность, а суть.
Всё же, от типажа не уйдёшь.
В тринадцать её привлекла Оливия. А в шестнадцать — Майя.
Похожие.
Словно родные.
И то, как сильно Соня скучала сейчас по Майе — только подтверждало это.
***
Ноги остановились сами по себе — будто подвели. Прямо у двери подъезда. Будто дальше нельзя. Будто домой идти не надо.
Будто улица держит за плечи, не отпуская.
Соня смотрит перед собой, не двигаясь. Ветер тянет за волосы, мокрые пряди липнут к вискам. Лавочка рядом — мокрая, холодная, но ей всё равно. Она садится. Просто садится. Пусть дождь моросит, пусть ткань куртки промокает. Ей всё равно.
Пальцы достают телефон, почти на автомате.
Телеграмм.
Чат.
Сердце будто спотыкается, когда видит строку: «Майюша отправил(а) вам фото».
Она не сразу открывает — будто надо ещё немного подышать, подумать, приготовиться. Но потом нажимает.
Фотография распахивается на весь экран.
Они стоят посреди кухни. Смеются. На щеке у Сони — след муки. Майя рядом улыбается, а сама тоже заляпана белыми разводами, будто бой подушками прошёл, только вместо пера — пыльца муки.
Тот день...
Тот самый день. Пирог получился как надо, зато воспоминание — в самое сердце.
Под фотографией — короткая подпись. Простая, но такая... искренняя:
«лучше бы ты меня ещё раз мукой обсыпала, чем была так далеко.»
Кульгавая прислонила телефон к груди, как будто это хоть немного приблизит.
Как будто можно нырнуть в этот момент, вернуться туда, где всё просто: кухня, смех, белые пальцы, мягкое касание плеча.
И внутри неё стало тихо. Не больно — просто пусто.
Потому что скучать — это не про жалость. Это про то, как сильно тебе хочется вернуться туда, где сердце было живым.
В голове вспыхнуло воспоминание — чистое, будто еще свежее.
Майя тянулась к пачке муки, а Соня тогда — будто не думая — подошла сзади, вжала её бёдрами в край стола.
Фролова замерла. Оглянулась.
И тогда Соня впервые увидела такой взгляд — растерянный, почти испуганный, и в то же время... открытый.
Как будто её застали врасплох, но она не сопротивлялась.
Как будто ждала.
Она потянулась ближе, губы почти коснулись щеки, и в тот самый момент...
Соня отскользнула.
Схватила горсть муки и обсыпала Майю, словно это и был весь замысел.
Фролова закричала, зажмурилась, начала отплёвываться, но смеялась так, как только она умела — искренне, громко, по-настоящему.
Тогда это казалось игрой. Сейчас — что-то в этом щёлкнуло внутри.
Соня скучала. По этим мелочам.
По тому взгляду зелёных глаз — когда в них вдруг промелькнуло что-то, чего никто не должен был увидеть.
По запаху мяты, который всегда, даже в дождь, будто преследовал её.
Прошло всего три дня.
А тянулись они как бесконечная дорога, по которой идёшь, не видя конца.
Ни встречного света, ни поворота.
Только тянущее ощущение:
Хочется обратно. Туда, где пахнет мятой и мукой. Туда, где она.
///
Лежать не хотелось, гулять тоже. Майя просто лежала с телефоном в руках, без настроения что-то листать. За окном небо было пасмурным, но воздух теплым — казалось, отличная погода для прогулки под дождем. Но даже эта мысль не согревала, не манила — внутри было грустно.
Она спустилась вниз, где дедушка, заметив её, спросил:
— Хочешь покушать?
Майя только едва отмахнулась, не в первый раз отказываясь. Медленно прошла в гостиную, где бабушка Нина смотрела тихую передачу по телевизору. Она села рядом, просто чтобы не чувствовать одиночество.
— Опять не ешь... — тихо произнесла бабушка, будто больше для себя, чем для Майи.
Фролова застыла, сердце ёкнуло, но она молчала.
— Не хочешь поговорить? — бабушка осторожно взглянула на неё, поправляя очки.
— О чём? — тихо ответила Майя, словно не зная, что и сказать.
— Ты мне скажи, Май. — в голосе бабушки звучал вздох и лёгкая тревога. — Ты не гуляешь, не ешь... Что тебя так тревожит?
Майя задумалась, а потом призналась сама себе и ей, кому могла довериться.
— Пусто... Как будто чего-то не хватает. — Она откинулась на спинку мягкого белого дивана, голос звучал едва слышно. — Соня... я так к ней привязалась, что теперь кажется — без неё не могу дышать.
Это звучало почти как признание — и в этом было столько боли и нежности, что бабушка молча взяла её за руку, не перебивая.
— Я знаю... — тихо сказала бабушка, смотря на Майю с мягкой улыбкой. — Хочешь, я расскажу тебе одну историю из молодости?
Майя кивнула, тихо, чуть неуверенно.
— Когда мы с твоим дедом были молодыми, он ушёл в армию, — начала Антонина, будто возвращаясь в прошлое. — Я тогда даже не могла представить, что будет дальше.
Она запнулась, словно боялась, что воспоминания окажутся слишком горькими.
— Я боялась, что он найдёт другую, — её голос дрожал, в нём слышалась настоящая тревога и нежность. — Что я не дождусь... что он вернётся один.
— Но ты дождалась? — осторожно спросила Майя, внимательно слушая.
— Да, — бабушка кивнула, улыбаясь с теплом. — И знаешь, я поняла одну простую вещь: неважно, сколько километров и городов лежит между вами. Важно то, насколько сильно ты любишь.
— Но это одно, — задумчиво произнесла Майя, — а совсем другое — когда вас связывает место, и вы не на постоянке, а будто в пути, и случайно встретились...
Бабушка кивнула, соглашаясь.
— Верно. Это как будто судьба играет с вами в прятки, и вы встречаетесь случайно, несмотря на всю эту разлуку и расстояния. Жизнь такая — непростая, но в этом её красота.
— Иногда мне кажется, — продолжила бабушка, глядя в окно на пасмурное небо, — что любовь — это не только про присутствие рядом. Это про веру, про терпение. Даже когда кажется, что всё рушится, когда на сердце пусто и холодно, она где-то внутри греет и держит.
Майя глубоко вздохнула, прикрыв глаза.
— Звучит красиво... — прошептала она. — Но почему тогда так больно, когда человек уходит? Даже если ты веришь, что он любит тебя, боль всё равно есть.
— Потому что сердце — это не только разум, — мягко ответила бабушка. — Оно чувствует разлуку иначе. Но боль учит нас ценить моменты рядом, учит быть сильнее и ждать. Не каждый сможет это понять. Ты же видишь сама, как сложно иногда быть взрослым.
Майя посмотрела на бабушку, и в её глазах мелькнула благодарность.
— И тебе, Май, важно, чтобы она была рядом. Тебе важно чувствовать присутствие, физическое... так было с самого детства. — Нина улыбнулась, погружаясь в тёплые воспоминания.
— В смысле? — спросила Майя, нахмурившись.
— Когда ты была маленькая, — начала бабушка, — ты спала с нами в одной комнате до тех пор, пока тебе не исполнилось около девяти лет. Не потому что тебе было страшно, а потому что тебе нужно было знать: ты не одна.
МОМЕНТ ИЗ ПРОШЛОГО
Комната была наполнена мягким светом ночника в виде луны, на котором располагалось маленькое облачко с единорогом. Тихий голос дедушки Степана рассказывал сказку, звучавшую в ушах маленькой Майи уже отдалённо, словно из далёкого мира грёз.
Видя, как дыхание внучки полностью выравнялось, Степан тихо поцеловал её в лоб и ушёл, аккуратно прикрыв дверь за собой.
— Уложил? — прошептала в темноте бабушка Нина, слушая, как муж занимает своё место рядом.
— Спит как младенец, — ответил он.
Они обменялись парой тихих фраз, пока деревянная дверь комнаты вдруг не заскрипела.
Оба подняли головы и увидели у двери маленький тёмный силуэт. Кучерявые короткие волосы и силуэт девочки подсвечивались из коридора.
— Ты чего тут? Страшно? — спросила бабушка, когда маленькая восьмилетняя внучка подошла к кровати.
— Я не хочу быть одна, — шепнула девочка в темноте.
Она устроилась между ними, и вскоре крепко уснула, где угодно, лишь бы не оставаться одной.
НАШЕ ВРЕМЯ
Майя улыбнулась. И правда — раньше она всегда спала с дедушкой и бабушкой, а теперь иногда берет с собой Кирилла, потому что одной не может находиться.
— Ну, а почему я такая? Зачем мне всегда кто-то рядом? — тихо спросила она.
— Привыкла, — раздался голос из дверей. В зал вошёл Степан и уселся рядом с бабушкой.
— Ты же сначала спала с родителями в одной комнате, потому что в соседней спала бабушка, — мягко напомнил он.
— А потом с папой в комнате, потому что мама спала с Кириллом, когда тот был малышом, — добавила Нина. — Это прижилось, и это не плохо. Это как твоя особенность
Повисла небольшая тишина, но её прервал Кирилл, который вбежал в комнату с заметными следами сметаны на лице.
— О чем вы говорите? — спросил он, усаживаясь на пол и внимательно оглядывая семейный круг.
— О том, что я сегодня возьму тебя спать к себе, — улыбнулась Майя, ведь так было проще, чем объяснять весь разговор ребёнку.
— Правда?! — мальчишка широко улыбнулся и радостно захлопал в ладоши.
— Правда, конечно, — рассмеялся дед Степан. — Только после того, как твоя сестра поест. Вперед!
Он бережно приподнял внучку за плечи и мягко подтолкнул её в сторону кухни.
В такие моменты, когда рядом есть семья, даже самый тяжелый груз становится чуть легче. И Майя снова чувствовала — она не одна.
| коротко, постараюсь следующую главу сделать побольше.