Свеча до рассвета
Мария жила при Храме, как маленький росток в тихом саду. Она была совсем ребёнком, но в ней чувствовалась какая-то взрослая сосредоточенность — без строгости, без надменности, а просто… как у цветка, который тянется к свету, не спрашивая зачем.
Утром она вставала первой. Сама умывалась, сама убирала за собой. Не потому что её заставляли, а потому что так было правильно. Она быстро поняла, где что лежит, кому когда помочь, и к кому можно подойти с тишиной, а к кому — с вопросом. Никто её этому не учил.
Старшие женщины заметили: девочка не требует внимания. Она не капризничает, не жалуется, не ищет чужих одобрений. Но если что-то поручить — сделает, как взрослая. И после — снова уйдёт в свою тишину.
Она любила молиться одна, особенно в полумраке, когда лампады ещё не погасли, а солнце только касалось купола. Она становилась у стены, складывала ладони и стояла неподвижно, как свеча. Иногда шептала псалмы, которые слышала от матери. Иногда молчала. Это было тоже молитвой.
Однажды служитель услышал, как она нараспев повторяет:
— Ты свет мой, Господи…
Он остановился, и не смог идти дальше. Ему показалось, что Храм наполнился чем-то особенным — будто сама стена отозвалась.
Мария училась ткать, печь, читать и писать. Она делала всё это охотно, с вниманием. Но больше всего она любила тишину — не пустую, а наполненную. Она часто сидела у окна, смотрела на небо, и казалось, что не просто смотрит, а разговаривает с кем-то, кого мы не видим.
Иногда вечером она тихо напевала себе под нос. Никто не знал этих мелодий.
— Это тебе мама пела? — спросила одна женщина.
— Нет, — ответила Мария. — Это… просто приходит.
— Откуда?
Мария не ответила. Она улыбнулась и снова посмотрела на небо.
И тогда всем становилось ясно — она другая.
Но никто не боялся этой инаковости. Наоборот, рядом с ней хотелось быть тише, добрее. Хотелось тоже молиться. Хотелось встать пораньше. Хотелось стать чистым.