Asphyxia [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

         — Ну же, поднимайся! Не хочешь со мной играть? — притворно детское коверканье слов, чтобы показаться «милой».

         Насколько сильно могу прогнить люди, если даже в процессе унижения кого-то, пытаются быть «милыми»?

         — Мама не учила тебя хорошим манерам?! — снова хватают за волосы, больно царапая кожу головы накладными ногтями и тянут вверх.

         Морщусь от боли, но не кричу, чувствую лишь, как слёзы разъедают глаза, скатываясь по грязным щекам.

          — Подавилась своим поганным языком, сука?! — ударяют ногой в грудь, толкая вперед. Чувствую, как легкие сжимаются от нехватки воздуха.

         Терплю. Ещё немного и все закончится.

         — Мы же друзья, разве нет?! А друзья должны уважать друг друга, — снова хватают за волосы и кидают вперед, — Извинись, шлюха!

         — Прости, — шепчу разбитыми в кровь губами. Стыдно, мерзко, противно, словно за место слов наружу вырывается рвота со сгустками раздавленной гордости.

         — Что? Не слышу! — ещё один удар, на этот раз в живот.

         — Прости! — уже громче, но от этого ещё омерзительней.

         Пусть лучше так, через отвращение. Хотя бы сегодня этого будет достаточно, чтобы спастись.

         — Громче!

         — Прости! — выкрикиваю из последних сил. Молюсь, чтобы этого хватило.

         — Какая же ты жалкая. Ладно, хватит с неё! В следующий раз подумай, прежде чем открывать рот, мусор! — раздаются шаги, и смех стихает, впитываясь в стены лестничной площадки, ведущей на крышу.

         — Это вы... жалкие... — шепот срывается с губ вместе с порывом ветра, выпущенной птицей рассекая воздух.

          Яркое солнце бегает по лицу, запутывается в растрепанных волосах, касается разбитых губ, проводит по опухшей щеке, словно успокаивая. Долгожданная тишина, нарушаемая стуком мяча и короткими выкриками учителей. Закрываю глаза и переворачиваюсь на спину. Вдыхаю полной грудью, наполняя до отказа легкие, что пару минут назад лишились воздуха. Воздух кажется сладким на кончике языка и металлически-соленным от вкуса крови. Плюю на оставшиеся уроки и просто засыпаю. Я вымотана. Просыпаясь по утрам, я думаю лишь о том, что хочу вновь уснуть, лишь бы каждый день, снова и снова, не проматывать эту болезненную пластинку.

        Учителя не заметят отсутствия. В противном случае, они знаю причину, знают о том, что каждый день происходит на крыше, но молчат. Я их не виню. Взрослые трусливы, когда дело касается детских проблем, особенно, когда ты подросток. Они говорят: "Это все молодость! Это нормально!". Думаю, их "молодость" вряд ли проходила на крыше. Когда ты обессиленно лежишь на спине, чувствуя, как живот горит от разъедающей боли, и не можешь с точностью сказать, сможешь ли сегодня подняться.

         Моя сумка скорей всего там же где и всегда — в мусорном баке за школой, вместе со сменной обовью. «Мусор должен лежать рядом с мусором!» — так они говорят, кажется...

         — Эй, Мин, просыпайся, — голос грубый, вкрадчивый, знакомый до дрожи. От него пересыхает во рту и засасывает под ложечкой.

         Удара не последовало. Значит, не ошиблась.

         Он единственный, кто ни бьет, никогда и не при каких обстоятельствах. Каждый раз подходит после очередного представления, чтобы помочь.

         — Вставай, — вздрагиваю и тут же поднимаюсь. В глазах темнеет от резкого пробуждения, тело болит, словно за время сна кости выломали и вставили на место. Знала, что так будет, но все равно заснула.

         — Проснулась? — коротко киваю, хватаясь за голову. Больно.

         — Держи, — протягивают бутылку и садятся напротив. Едва слышно шепчу слова благодарности, стараясь не поднимать взгляда.

         Он единственный, кто приносит каждый раз одну и ту же воду — самую дешевую в автомате.

         Он единственный, кто никогда не участвует в избиении, единственный, кто не пишет гадости на парте и не отпускает мерзкие шутки. Он просто есть. Ходит незримой тенью за той девушкой, что, кажется всего пару минут назад, намеревалась оставить свои ногти в моих волосах.

         — Тебе надо быть осторожней, — губы растягиваются в ухмылке. — Следи за словами, — поднимается, подходит ближе и наклоняется к самому уху, так, что обжигает дыханием кожу, — иначе, в следующий раз будет больнее...

         Он — единственный, кто не принимает во всем этом участие. Никогда. Ведь он тот, кто всегда с наслаждением наблюдает со стороны, тот, кто руководит этой панихидой.

         Он — та змеиная голова, от которой зависит, в какую сторону повернется хвост, он тот, по чьей воле происходит весь этот ужас.

         Он — тот, кто никогда не замарает руки, ведь есть те, кто прекрасно делают это за него.

         Он — мой самый страшный кошмар, от которого я не могу проснуться. До холодного пота пугающий меня ночью, но не заканчивающийся с восходом солнца.

         Мой личный уголок ада в этой кромешной тьме удушающего мира — Чон Чонгук.