Asphyxia [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

    Мой личный кошмар начался с перевода в старшую школу. Тогда я была совсем другой: слишком веселой, слишком беззаботной, слишком наивной, во мне было много этого «слишком», что и послужило началом отсчета. Я была ребенком, понимающим всю жестокость реальности, но не желающим принимать это, предпочитая скрывать все за счастливой улыбкой. Понимание пришло с уходом отца и нервным срывом матери, которой пришлось пройти двухгодичный курс лечения в психбольнице. Не смотря на это, я продолжала улыбаться. Принимала произошедшее, но не акцентировала на этом внимание. Защитная реакция организма на внешние раздражители. Я не была черствой и бессердечной, я была ребёнком — напуганным, потерянным, загнанным в угол случайным и жестоким стечением обстоятельств.

    И, когда я улыбалась, мне казалось, что лишь это может все изменить...

    Когда я зашла в класс, такой теплый, шумный, пахнущий тетрадными листами и мелом, наполненный подозрительно-притягательной свободой, я подумала, что мне повезло. По сравнению со старой школой атмосфера, что здесь царила, казалось более беззаботной, такой, какую обычно показывают в дорамах. Лишь теперь я понимаю, что свободы в этом месте было дано слишком много, больше, чем кто-либо из учащихся того заслуживал.

    Он сидел не на последней парте у окна, как герои аниме или дорам, а в самом центре, окруженный своими «пешками», как позже оказалось.Тогда я об этом не подумала, но, возможно, злодеи сидят именно в центре, потому что в отличие от героев боятся остаться "в стороне" от своих приспешников.

     Стоило лишь встретиться с ним взглядом, и подкосились ноги. Ту дрожь, что охватила меня в тот момент, я не забуду никогда. Это был страх беззащитной жертвы, под напором жестокого хищника. С меня словно одним движением сорвали маску, за которой я бесстыдно пряталась все это время. Мне казалось, что одним этим взглядом он навис надо мной мрачной тенью, с надменностью оглашая приговор: "Лгунья".

    Помните, в начале я говорила про виды ненависти?

    Для него я стала тем самым человеком, которой не делает ровным счетом ничего, но бесит до невозможности, который не касается твоей жизни, но одним своим присутствием портит каждый её момент.

    Я стала предметом его ненависти и должна была поплатиться за это, и расплачиваюсь до сих пор...

         ****

 —Может, переведешься в другую школу?

    Мы с подругой сидели на маленькой кухне и пили чай. Донми была рядом со мной с младшей школы и это все, что необходимо знать о ней.

    Она — моя семья.

    После инцидента с матерью, её родители запретили нам общаться. Все из-за предрассудков: они решили, что дурные гены передались мне, и нервный срыв - лишь вопрос времени. Иногда ей удавалось сбежать из под надзора и встретится со мной. Хоть это и случалось довольно редко, я была искренне благодарна судьбе за эти моменты.

 —Ты же знаешь, что не могу. Все деньги с подработки уходят на лечение.

    После школы я иногда подрабатываю в пекарне недалеко от дома. Нежный запах свежей выпечки всегда помогает немного успокоиться и отвлечься, а деньги, вырученные за работу, идут на оплату маминого лечения.

— Ох, Мин, как бы я хотела тебе помочь, — Донми с сожалением вздохнула, на что я лишь поморщилась, словно от удара пощечины.

— Донми, даже не начинай, — я с упреком взглянула на подругу, которая натянуто улыбнулась и понимающе кивнула.

— Как всегда, да? Малышка Мин со всем справится сама? — неподдельная грусть в её голосе, заставила мое сердце болезненно сжаться, но девушка тут же встрепенулась, беря себя в руки: — Ну, окей, тогда посмотрим фильм? Или послушаешь рассказы про идеальный пресс парня из параллельного класса?

— Определенно – фильм! — рассмеявшись, мы перебрались в зал, где и провели оставшееся время за просмотром очередной дорамы.

    Кинув на прощанье: «Береги себя!», Донми ушла домой, оставив меня одну в пустой квартире. Снова. «Как всегда» – эхом отозвалось в голове и тут же утонуло в темной пропасти помутневшего сознания.

 ****

— Закрой рот! — звон бьющейся посуды, громкие крики и плачь ребенка привычны для этого места.

—  Не нужно, пожалуйста! Пусти её! Пусти! — маленькая девочка лет пяти отчаянно цепляется за рукав старшего брата, продолжая громко плакать и просить остановится.

— Суён, иди в комнату! — огрызается парень, рывком отодвигая сестру.

—  Неблагодарня мразь! — истерично взвизгнула женщина, — Блядский выродок! — она пытается вырваться из крепкой хватки, продолжая поливать сына грязью.

— Я тебя предупреждал! Не смей поднимать руку на Суён! — взбешенный парень с размаху отвешивает матери пощечину, от чего та, схватившись за лицо, оседает на пол.

— Хватит! Мне страшно! Пожалуйста, братик, хватит! — девочка снова цепляется за брата, отчаянно сжимая руку и пытаясь остановить.

— Идём, Суён! — накинув на малышку куртку, парень выбегает из дома, хлопнув за собой дверь.

    Улицы ночного Сеула обычно переполнены народом, но в этих кварталах всегда тихо. Лишь потрескивая, мигают вывески маленьких магазинчиков и светятся тусклым светом витрины. Иногда мимо проплывают прохожие, уставшие после рабочего дня, но они не те, кто обратит внимание на странную парочку. В этих районах люди, по обыкновению, выживают, а не живут. Им нет дела до чужого, ведь они отчаянно пытаются сохранить свое.

    Парень в широкой разодранной кофте и подкатанных рваных джинсах, при этом босой, несет на своих плечах закутанную в мужскую куртку девочку, которая крепко спит, прижавшись к теплой спине. Его глаза – пустые, как дно пересохшего колодца, и такие же темные. Внутри постоянно что-то щелкает, словно маленькие переключатели, запускающие странный механизм. Его это пугает, но он молчит. Просто идет дальше, крепче прижимая к себе малышку.