Тень Дориан.

После того как они вошли в дом, Дориан будто разделяла свои чувства — все, кроме одной — злости. Она стояла в тени, молчала, наблюдая, как Геральд и Бернар ссорятся, выплёскивая напряжение друг на друга. Сиерра с испуганными глазами осторожно хотела подойти, но Дориан молчаливо остановила её взглядом — здесь никому нельзя доверять.
Ей нужно было время, чтобы всё обдумать, понять, что делать дальше. Сейчас она одна — в душе Геральда, под горячими струями воды, которые смывали грязь и усталость, но не могли унести боль и страх. Слезы, которых она долго не давала себе выпустить, наконец, вырвались наружу — тихие и горькие, словно последний порыв слабости перед бурей решимости.
Ей было необходимо узнать, где сейчас Дилан и в каком он состоянии — жив ли он вообще. Эта мысль не давала ей покоя, словно холодный камень давил на грудь. Каждую секунду без ответа она чувствовала, как тревога разъедает её изнутри.
Сидя под струями воды, Дориан вздрогнула, услышав, как открылась дверь. Сердце екнуло от тревоги — но это была Сиерра. Она увидела, как Дориан беззвучно плачет, и, не колеблясь ни секунды, зашла в душ прямо в одежде. Тёплая вода стекала по её волосам и халату, когда она прижала к себе Дориан, обняв крепко, по-настоящему. Дориан не оттолкнула её. Не возразила. Просто позволила себе на мгновение быть слабой, позволила чужим рукам удержать её, пока весь мир рушится.
Дориан, все ещё прижатая к Сиерре, выдавила из себя дрожащим голосом:
— Пожалуйста... помоги мне. Я должна знать, жив ли Дилан. Где он сейчас... Оказали ли ему помощь? Я с ума сойду, если не узнаю.
Её голос был тихим, надломленным, но в нём звенела решимость. Сиерра, не размыкая объятий, кивнула:
— Я всё выясню. Обещаю. Только держись... ты не одна, Дориан.
После душа, Дориан стояла у зеркала, закутанная в мягкий халат, когда Сиерра протянула ей свежую одежду — простую, удобную, но чистую. Сестрински помогла ей одеться, пригладила влажные волосы, и, на миг, в комнате повисло ощущение чего-то почти нормального.
Но всё рухнуло, как только дверь распахнулась.
На пороге появился Геральд. Его фигура заслонила свет из коридора, а глаза в полумраке блестели чем-то опасным. Он осмотрел комнату, задержав взгляд на Сиерре.
— Сиерра, свали нахер отсюда. Это не твоя комната. Тебя твой муж заждался, — выдал он ровно, с ленивой усмешкой, за которой пряталась угроза.
Сиерра резко повернулась к нему, с вызовом во взгляде:
— Иди к черту, Геральд. Она человек, а не вещь. И не забывай, ты не один в этом доме.
Он скривился, но ничего не ответил. Сиерра метнула последний, полный презрения взгляд, и вышла, плотно закрыв за собой дверь.
Тишина окутала комнату. Дориан не шелохнулась.
Геральд подошёл ближе, шаг за шагом, будто хищник.
— Ну что, милая, — тихо сказал он, глядя на неё сквозь полумрак, — теперь мы наконец одни.
— Знаешь, сколько я мечтал об этом? — его голос был низким, сиплым от сдерживаемых эмоций. — Всю неделю, Дора. Всю ебаную неделю я сходил с ума... Я ждал.
Он медленно шагал к ней, как зверь, что не спешит — ведь знает, жертва уже в ловушке.
— Заметь, — продолжил он, подступая ближе, — я не давил. Не приходил. Не угрожал. Я дал тебе неделю. Целую неделю, чтобы ты попрощалась со своей дешёвой, скучной жизнью.
Каждое слово звучало, как плеть. Геральд был на грани — между болезненной одержимостью и яростью, между любовью и разрушением.
Он остановился перед ней, почти касаясь, и склонил голову немного вбок, изучая её взгляд.
Но Дориан не отступила. Смотрела ему прямо в глаза, не мигая. В ней не было страха. Только холодная решимость и презрение.
И эта дерзость зажгла в нём нечто тёмное. Он сжал челюсти.
— Неужели ты до сих пор не поняла? — прошептал он. — Ты — моя. Всегда была.
— В первые разы, когда ты появлялась у меня в голове... — его голос стал тише, почти хриплым, — я не понял, что это было.
Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя что-то чужое, ненужное.
— Я ведь не умею любить, Дориан. Меня этому не учили. Меня учили ломать, убивать, подчинять. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Но ты... ты была как проклятие. Как наваждение. Лезла в мои мысли, даже когда я не звал. Даже когда я резал глотки.
Он подошёл ближе, вплотную, и прошептал ей в лицо:
— Я не просил об этом. Но теперь ты во мне. Навсегда.
Геральд шёл медленно, как хищник, склонив голову набок, наблюдая за каждым её вздохом. Воздух между ними будто сгустился.
И вдруг — резкое движение. Дориан выхватила ножницы с прикроватной тумбы и со всей решимостью прижала острые лезвия к его животу.
— Ещё шаг — и я вспорю тебя, как свинью, — прошипела она, сжав пальцы на металлической ручке. — Даже не сомневайся, я сделаю это с удовольствием.
На мгновение он замер. Его глаза вспыхнули диким светом — смесь возбуждения, удивления и чего-то гораздо более опасного.
— Вот это уже интересно... — выдохнул он почти с восхищением, не отводя взгляда. — Боже, ты меня сводишь с ума.
Он шагнул вплотную. Холодные лезвия ножниц вонзились в его кожу, и багровая капля медленно скатилась по лезвию, упав на пол.
Дориан не дрогнула. Рука оставалась твёрдой. Он чувствовал, как её дыхание стало резким, почти рваным, но взгляд — всё такой же стальной.
— Вот ты где настоящая... — выдохнул он, и его голос хрипел от возбуждения и одержимости. — Такая злая. Такая красивая в своей ярости. Как я мог отпустить тебя?
Он ещё сильнее вдавил себя в лезвие — и будто с наслаждением ощутил, как металл разрезает плоть.
— Не бойся, я не трону тебя. Сегодня, — с усмешкой добавил он, наклоняясь ближе, почти касаясь её губ. — Сегодня я просто полюбуюсь тем, как ты выглядишь, когда готова убить меня.
Он резко отстранился, не сводя с неё глаз.
— Спокойной ночи, Mrs. Gotti.
Геральд хлопнул дверью, и в комнате снова повисла тишина. Дориан стояла, тяжело дыша, всё ещё сжимая в руке ножницы. Кровь на них темнела, уже не такая алая, но всё ещё теплая. Капли упали на ковёр. Она опустила взгляд. Засмотрелась.
«А если... просто ночью? Пока он спит. Один точный удар...» — эта мысль была чужой и пугающе реальной. Она знала, куда бить. Она могла.
Её пальцы начали дрожать.
«Боже...» — она отшатнулась от собственных мыслей, как будто сама себе стала страшна. — «Что он со мной делает? Что этот чёртов Готти сажает в мою голову?..»
Они виделись всего лишь дважды. И уже он поселился внутри неё, как вирус, как яд. Расползался, отравлял, выжигал.
Она бросила ножницы на тумбу и села на кровать, обхватив себя руками.
Она должна держаться. Ради себя. Ради Дилана. И ради того, чтобы, когда придёт время, она сама выбрала свою месть — хладнокровно и осознанно.
А не как сломанная кукла, которой он её хотел сделать.
Она легла на огромную кровать, покрытую плотным шёлком. Простыни были чужими, пропитанными мускусным, густым запахом Геральда. Каждая тканевая складка будто шептала о нём — о его власти, безумии, контроле. От этого запаха внутри всё сжималось.
Она отвернулась к стене, сжалась в комок, как будто пыталась стать меньше, невидимой.
Но внутри пульсировала злость. Горячая. Настойчивая. Месть.
«Он думает, что победил?» — сквозь усталость и тревогу вспыхнула мысль. — «Он ещё не знает, на кого наткнулся...»
И вдруг, как вспышка света, в голове всплыл один момент — разговор в кофейне. Сиерра. Её глаза. Её дрожащие руки на чашке.
И имя.
Лучано.
Да. Сиерра говорила о тайной встрече в особняке в Мичигане.
О заговоре. О предательстве.
«Семья Сиерры... Они же враги Готти. Может, это ключ? Может, через них я смогу его уничтожить?..»
Она открыла глаза. Комната казалась ещё темнее.
Но внутри неё впервые за долгое время вспыхнула искра.
Это уже была не просто борьба за выживание.
Это становилось игрой. И Дориан собиралась научиться в неё играть.
Утром, когда лучи солнца пробрались сквозь шторы, Дориан открыла глаза и сразу наткнулась взглядом на аккуратную кучу пакетов у кровати. Логотипы дорогих брендов кричали о роскоши: Valentino, Dior, Versace... Она нахмурилась. Как они оказались здесь? Когда? Почему она ничего не услышала? Наверное, усталость взяла своё — она спала, как убитая.
Медленно поднявшись с постели, она пошла в ванную. Зеркало встретило её искажённым отражением: губа припухла и поблескивала следами засохшей крови, вокруг запястий — красные следы от верёвок, щиколотки болели при каждом шаге. По спине пробежал холодок. Она опустила взгляд и, не раздумывая, включила воду. Ледяные капли стекали по лицу, смывая ночную пыль и остатки слёз, которых она себе не позволила.
Вернувшись в комнату, Дориан подошла к пакетам. Осторожно развернула один, затем другой. Шёлк, атлас, кружева — всё тонкое, нежное, откровенно женственное. Будто он хотел одеть её как куклу. Или как королеву. Или, скорее, как пленницу в дорогом футляре.
Она провела рукой по складкам одного из платьев — алое, с открытой спиной и тонкими лямками. Дыхание перехватило. Красота здесь была не просто демонстративной — она была частью контроля, тонкой игрой: «Смотри, как хорошо ты можешь выглядеть, если будешь моей».
Но, несмотря на это, в груди зашевелилась другая мысль. "Ты хочешь, чтобы я стала твоей игрушкой? Отлично. Тогда я стану такой игрушкой, которая однажды воткнёт тебе нож в спину. И сделает это в самом дорогом платье из этой грёбаной кучи."
Она выпрямилась. День только начинался.
Надев алое платье с тонкими лямочками, которое плотно облегало её фигуру, подчёркивая каждую линию, Дориан стояла перед зеркалом с ледяным выражением лица. Этот наряд был не бронёй — он был оружием. Она знала, как выглядит. И сегодня она не пряталась.
Словно королева, уверенная и гордая, она спустилась вниз. Дом был непривычно тих, но она быстро сориентировалась: столовая находилась совсем рядом с той самой гостиной, где ночью разыгралась сцена, больше напоминающая фарс. Дориан шагнула в помещение с прямой спиной, будто весь мир принадлежал ей.
За длинным столом уже сидели трое: Бернар в строгом костюме, погружённый в свои мысли, Сиерра, бросившая на неё быстрый, тёплый взгляд, и, конечно, Геральд — развалившийся в кресле с чашкой кофе в руках, взгляд хищный, как всегда.
Сиерра едва заметно улыбнулась, когда увидела её. Взгляд у неё был мягкий, почти материнский — как будто она гордилась тем, что Дориан вышла из своей комнаты не сломленной, а закалённой.
Бернар поднял бровь, оценивающе, но молча.
А вот Геральд, напротив, замер на мгновение, вцепившись взглядом в каждую деталь её тела. Он знал, что это платье пойдёт ей. Но не ожидал, что она будет такой.
Дориан подошла к столу, не опуская подбородка ни на миллиметр. Взгляд бросила прямо на Геральда, губы изогнулись в холодной полуулыбке:
— Муженёк, — выделила она с ядом, — а ты не хочешь мне рассказать, где Дилан? Или ты оставил его там, где обычно выбрасываешь сломанные игрушки?
Воздух словно сгустился. Слова прозвучали громче, чем они были.
И в этот момент стало ясно — она не просто будет жить в этом доме. Она будет его проклятием.
Геральд медленно поставил чашку на блюдце, глядя на Дориан так, будто сейчас встанет и просто разорвет её. Его голос был спокойным, почти ленивым — и от этого только страшнее:
— Дилан жив. Радуйся. Но ты его больше не увидишь.
Он склонил голову вбок, в его взгляде мелькнуло что-то хищное.
— Моя женщина не будет шляться с другими мужиками. Особенно с такими, как он.
Дориан не моргнула.
— Моя жизнь, мои правила. И я сама решу, с кем мне общаться, — отрезала она и уселась напротив него за стол, как будто между ними не пылала ненависть, а обычный завтрак.
Воздух между ними завибрировал — будто встречаются две стихии, и никто не собирается отступать. Геральд подался чуть вперед, его лицо исказилось почти одержимым выражением:
— Хочешь, чтобы я вырезал ему глаза? Чтобы он забыл, как ты выглядишь? Это будет по любви, милая. По нашей больной любви.
Дориан медленно потянулась к ножу, лежавшему на столе рядом с её тарелкой. Не отводя от него взгляда, подняла его, перевернула в руке и, не моргнув, провела языком по лезвию. В глазах — безумный огонь.
— Попробуй, Геральд. Мне даже любопытно, кто первый сорвётся.
Бернар, сидящий во главе стола, невольно откинулся назад и прикрыл лицо рукой.
— Господи... — пробормотал он. — В этом доме теперь два психа. Мы все сдохнем.
Сиерра подавленно выдохнула, глядя в свою чашку, как будто искала в кофе спасение.
Услышав, что Дилан жив, Дориан будто бы отпустила тиски внутри — хоть немного. Сердце всё ещё колотилось, но паника ушла, сменившись холодным расчетом. Она спрятала облегчение за маской упрямства, не собираясь показывать ни Геральду, ни кому-либо ещё свою слабость.
Да, Дилан жив. И пока этого достаточно.
Но это не означало, что она сдалась. Отступление — не в её манере. Просто сейчас — не время для лобовой атаки. Она оценивала, просчитывала. Геральд думает, что победил? Пусть. Пусть наслаждается иллюзией контроля. Пусть считает, что сломал её волю.
Но я найду способ, — подумала она, глядя, как он вяло помешивает кофе.
Я найду лазейку, возможность. Я увижу Дилана. И он за всё заплатит. Все до единого заплатят.
И Дориан с самым спокойным выражением лица отломила кусочек круассана, будто этот утренний спектакль был для неё чем-то обыденным.
В дверях столовой появилась Мария — женщина средних лет с безупречно прямой осанкой и голосом, в котором всегда ощущалась тень тревоги, словно она уже знала, что плохие новости тут подают к столу вместо хлеба.
— Простите, синьоры, — тихо, но отчётливо сказала она. — Гости из Мичигана прибыли. Господин Лучано... и его консильери.
Воздух в комнате моментально изменился. Сиерра побледнела, как мрамор. Бернар поднял глаза от чашки с таким выражением, будто ему подали яд, а не кофе. А Геральд... Геральд расплылся в кривой, почти звериной улыбке.
— Ох, день становится всё интереснее, — прохрипел он, вставая. — Значит, тесть решил навестить невестку? Какой трогательный жест.
Дориан молча следила за его реакцией, но внутри всё похолодело. Имя "Лучано" уже жгло ей кожу — она помнила слова Сиерры, услышанные тогда в кофейне. И понимала: это не просто визит, это шахматная партия. А пешки в ней — смертные.
В холле особняка царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь глухими шагами на мраморном полу. Геральд стоял у лестницы, скрестив руки на груди, с выражением самодовольного хищника. Бернар вышел вперёд, чуть спокойнее, но глаза выдавали внутреннюю тревогу. Сиерра, будто окоченев, застыла рядом с Дориан, её пальцы судорожно сжали ткань платья.
Двери распахнулись, и в дом вошёл Дон Лучано — высокий, статный мужчина с холодными глазами и выверенной, почти театральной грацией. За его спиной шёл консильери — мужчина помоложе, с сухим лицом и внимательным взглядом. Лучано остановился в центре зала, его взгляд обвёл присутствующих, остановился на Сиерре — и на секунду в каменных чертах мелькнуло нечто похожее на отцовскую нежность... а затем исчезло.
— Какой тёплый приём, — протянул он с ледяной вежливостью. — Бернар, сын мой, рад видеть тебя. Сиерра... — он посмотрел на дочь и чуть склонил голову. — Я надеюсь, тебя здесь не держат силой.
— Добро пожаловать, — холодно ответил Бернар. — Ты приехал по делу или решил впервые за десять лет вспомнить, как выглядит твоя дочь?
Геральд усмехнулся и бросил:
— Устроим экскурсию? В подвал, например?
— Нет нужды, — перебил Лучано. — Я пришёл не драться. Пока.
Он перевёл взгляд на Дориан. — А ты, видимо, та самая девушка, из-за которой мой будущий зять забыл, что такое дипломатия?
Дориан, несмотря на пульсирующую тревогу, выдержала его взгляд.
— Я не вещь, чтобы из-за меня что-то забывали. А если вы пришли с угрозами, в очередь. У вашего зятя уже есть монополия.
В зале повисла тяжелая тишина.
Геральд рассмеялся.
— Вот за это я её и люблю.
Лучано прищурился.
— Интересно... Очень интересно. Ну что ж, предлагаю поговорить за столом. Без лишних ушей.
Он взглянул на Сиерру. — Ты тоже, дочь. Мы всё обсудим... как семья.
Лучано положил салфетку на колени, мельком осмотрел всех за столом, задержав взгляд на Геральде, а потом перевёл его на Бернара.
— У нас с поставками — дыра. Люди теряют деньги. Семьи теряют терпение. Поставщики отказываются вести дела на ваших землях. Это — проблема. Ваша проблема. Но отзывается по всем нам.
Бернар спокойно поставил бокал с вином.
— Мы в курсе. И мы сами со всем разберёмся, Лучано. Без шума, без паники.
Лучано слегка усмехнулся, но в глазах мелькнул холод.
— У вас уже был шанс "разобраться". Сейчас мы говорим не о горстке ящиков с оружием или пару контейнерах кока. Миллионы. Это уже не просто ваша ошибка — это тень на всё братство.
Геральд, лениво откинувшись на спинку стула, бросил короткий взгляд на Дориан, затем перевёл глаза на Лучано:
— Если кто-то начинает роптать — пусть скажут это мне в лицо. Или, если у тебя, Лучано, есть имена — выкладывай. А если ты просто пришёл поплакаться — не по адресу.
Лучано резко прищурился.
— Твой язык, Готти, как всегда острый. Только помни, иногда можно порезаться о собственные слова.
Сиерра встревоженно посмотрела на отца, затем на мужа, но ничего не сказала.
Бернар немного повысил голос:
— Хватит. Мы ведём переговоры, а не устраиваем разборки. Геральд, остынь. Лучано, доверься. Поставки мы вернём. Ответственных найдём. И поверь — они долго не поживут.
Лучано склонил голову набок.
— Я надеюсь на это, Бернар. В противном случае... кто-то другой решит за вас. И это будет уже совсем другая история.
Сиерра, чувствуя, как напряжение растёт с каждой минутой, положила ладонь на руку Бернара.
— Папа... мы понимаем твоё беспокойство. Правда. Но обвинения сейчас — не то, что нужно. Мы все потеряли в этих поставках, не только ты.
Лучано, не глядя на дочь, спокойно взял бокал.
— Ты не в этом доме, чтобы защищать чужие ошибки, Сиерра.
Сиерра сдержанно, но твёрдо:
— Я не защищаю. Я пытаюсь напомнить, что мы семья. Ты всегда учил меня, что в мафии главное — честь и верность. Не давить, когда твои же тонут. А помочь им выбраться, чтобы они потом вытянули и тебя.
Бернар кивнул:
— Она права. Сейчас момент не для давления. А для расчёта и действий.
Геральд, сухо, скрестив руки:
— А если кто-то решил, что выгоднее топить, чем спасать — мы это вычислим. И без пощады.
Лучано смотрел на него долго, без выражения. Затем наконец медленно сказал:
— Хорошо. У вас есть время. Немного. Надеюсь, вы не заставите меня пожалеть о доверии. Потому что я очень плохо умею жалеть.
Он взял вилку, как будто разговор был окончен. Но за столом стало только тише. Искры между Геральдом и Лучано продолжали летать, только теперь молча.
Когда за машинами семьи Лучано закрылись ворота особняка, Бернар молча стоял у окна столовой, наблюдая, как гаснут задние огни. Геральд сидел в кресле, закуривая сигарету с ледяным лицом.
Геральд.
— Он слишком суетится, — наконец сказал Бернар, не оборачиваясь. — Не похоже на дружеский визит.
Геральд усмехнулся, выпуская дым:
— Ты заметил? Он стал слишком "заботливым". Сука улыбается, а сам зубы точит.
— Он что-то знает. Или думает, что знает. — Бернар повернулся, глядя брату в глаза. — У меня нехорошее чувство. Он был слишком спокоен для человека, который потерял миллионы.
— Потому что он ждал этого, — медленно выговорил Геральд. — Эта поставка... она не просто сорвалась. Её кто-то слил. И я ставлю сотку — он знал об этом заранее.
— Думаешь, крыса?
— Уверен. — Геральд встал, стряхнул пепел. — И она в доме, Бернар. Не за пределами. В нашем доме.
— Нам нужен план, — тихо сказал Бернар. — Тот, кто сливает инфу, знает слишком много. Доступ к графикам, к бухам, к маршрутам. Это кто-то приближённый.
Он замолчал, потом добавил:
— Надо пустить дезу. Следующую "поставку" — фальшивую. Пусть думает, что слил настоящую.
Геральд кивнул, глаза сузились:
— А мы посмотрим, куда эта "утечка" потечёт.
Бернар напряжённо сжал кулак:
— Только на этот раз без поблажек. Узнаем, кто это — и вытащим кишки.
Геральд усмехнулся звериным оскалом:
— С удовольствием, братец. Очень хочется повеселиться.
Дориан.
Зайдя в комнату Геральда и видимо на ближайшее время ее, Дориан начала обдумывать сегодняшний день.
"Я думала, может, он — выход."
Лучано выглядел как влиятельный человек, как кто-то, кто может помочь вырваться из лап Геральда, если сыграть правильно. Я надеялась, что обмен — информация на свободу — будет честной сделкой.
Но он не тот, кто помогает.
Он тот, кто использует. Давит. Манипулирует.
Сегодня за ужином я видела это особенно ясно — он разглядывал меня, как предмет, как актив, а не человека. Он бы сдал меня, не моргнув глазом, если это даст ему лишнюю фишку в игре.
"Нет. Это не союзник. Это хищник другого сорта."
Он не поможет мне. Он просто другой тип монстра. Более холодный, осторожный. Но не менее опасный.
Я оказалась в гнезде змей. Только у Геральда клыки снаружи, а у Лучано — внутри.
Никаких сделок.
Я должна придумать свой путь. Не быть крысой, не быть жертвой.
Если уж сгорать — то по собственному сценарию.
Дориан вошла в ванную, тяжело опираясь на раковину. Холодная вода стекала по её лицу, но не приносила облегчения.
В отражении зеркало показывало женщину, которую она едва узнавала.
— Я правда здесь? — прошептала она сама себе.
Дом мафии. Семья, о которой шепчутся в подворотнях. И она — часть этого. Не пленница, нет. Что-то другое. Как будто... принадлежит.
Это пугало.
Вдруг дверь открылась. Мягко. Почти бесшумно.
Она не обернулась. Просто почувствовала его.
Геральд.
Он остановился за её спиной, и в зеркале их взгляды встретились. Она — вымотанная, настороженная, с холодом в глазах. Он — тень сдержанной ярости, одержимости.
Они молчали. Только взгляд в зеркале — ровный, глубокий.
Без слов, но с тысячей смыслов.
Он не касался её. Не говорил. Только стоял, дышал, будто чувствовал её кожей.
Она не дрогнула.
Но внутри всё кипело — страх, злость, желание, сожаление.
"Почему ты такой? Почему я не бегу?" — хотелось закричать. Но губы оставались сжаты.
Геральд тихо сказал, не отводя взгляда:
— Ты всё ещё думаешь о нём.
Дориан сжала пальцы на раковине, но не ответила.
В зеркале отразился тонкий, едва заметный оскал. Он видел её насквозь. И это бесило.
Геральд внезапно приблизился, его руки крепко сжали талию Дориан, прижимая её животом к холодной поверхности раковины. Взгляд его был острым, как лезвие ножа — безжалостным и жгучим. Он наклонился, смотря на нее в зеркало, чтобы прошептать ей прямо в ухо, голос звучал низко и зловеще, будто заклинание: «Ты моя. Ты принадлежишь мне».
Пальцы Геральда медленно пробежали по ткани алого платья, приподнимая его с такой настойчивостью, что каждый её нерв в теле напрягался. Он хотел показать, кто здесь хозяин — но в этом было не только насилие, а странное, тёмное притяжение, от которого Дориан не могла оторвать взгляд. Сердце её бешено колотилось, смешивая страх и возбуждение, словно они были двумя сторонами одной медали.
Его рука скользнула по её бедру, медленно, с намерением, будто изучая каждую линию, каждый миллиметр её тела. Платье было тонким, почти невесомым, и кожа под ним — тёплой, дрожащей. Дориан затаила дыхание, взгляд всё ещё устремлён в зеркало, где отражались их силуэты: он позади неё — тень, хищник, одержимый. Она — тонкая линия между страхом и желанием.
Геральд наклонился ближе, дыхание обжигало кожу на её шее. Его голос, бархатный и хриплый, прошептал прямо в ухо:
— Думаешь о нём... но стоишь здесь, трясёшься от моих прикосновений. Признай, ты давно уже не принадлежишь себе.
Его пальцы двигались медленно, почти дразняще, и Дориан почувствовала, как её тело предаёт разум. Она выгнулась к нему, бессознательно, инстинктивно. Его губы коснулись её шеи — легко, будто это был сон. Её стоны были приглушены, но она знала: он слышит каждую вибрацию её голоса, чувствует каждый отклик.
Но в самый накалённый момент — он остановился. Убрал руку, будто вырвав из неё воздух.
Дориан открыла глаза, резко и напряжённо, глядя на своё отражение — раскрасневшееся, уязвимое, чужое. Геральд, всё ещё стоя позади, взглянул на неё в зеркало и, с едва заметной усмешкой, прошептал:
— Слишком просто.
Он развернулся и вышел, оставив её одну — с телом, всё ещё гудящим от прикосновений, и сердцем, бешено колотящимся от злости и растерянности.
Она стояла, уцепившись за край раковины, как будто это единственное, что держало её в реальности. Её дыхание сбивалось, в ушах шумело, а кожа до сих пор горела там, где он к ней прикасался.
Что ты творишь, Дориан?
Какого чёрта ты позволяешь ему это? Почему не ударила, не закричала, не убежала с самого начала?
Но она знала ответ. Он был прост и пугающ.
Ты этого хотела.
Не мозгом — телом. Глубоко внутри. Хотела почувствовать его, хотела, чтобы он снова доказал, что может разрушить её изнутри... и что ей это нравится.
— Господи... — прошептала она, отступая от зеркала, не в силах больше смотреть на своё отражение.
Она ощущала унижение. Не от того, что он её коснулся, — от того, как её тело отзывалось. Он был чудовищем. Психом. Без тормозов. Опасным.
И всё равно... всё равно...
Почему я чувствую себя живой только рядом с ним?
Но вспоминался и Дилан. Его глаза. Его голос. Его искренность.
Ты не такая. Ты не из этого мира. Ты не можешь стать одной из них.
Или можешь? Потому что сейчас, стоя в этой ванной, внутри логова мафии, она чувствовала себя не чужой. А на месте. Как будто всё внутри выстраивалось в логичную, пугающе притягательную картину.
Это не любовь. Это зависимость. Опасная, ядовитая. Но она тянет.
И она уже не была уверена, кем проснётся завтра: собой... или его тенью.