9 глава
Я едва добрался домой. Особняк встретил меня тишиной, холодными стенами и ощущением безопасности, которой так не хватало там, где еще вчера пролилась крыша. Я сразу приказал слугам вызвать того, кому доверял всю жизнь – нашего семейного врача. Он лечил меня еще ребенком, лечил отца, мать... он знал нас лучше любого.
Через час он уже был рядом. Седой, со стальными очками и привычными движениями, от которых пахло спокойствием. Его руки не дрожали, хотя мои стонали от кожного прикосновения.
– Глубоко, но не смертельно, – буркнул он, оглядев руку и ногу. – Ты чудом жив.
Я молчал. Лишь сжимая зубы, когда он накладывал швеи. Металл инструментов резал по нервам, но вместе с болью приходило и облегчение: рана уже не была открытая, крыша больше не текла так много. Сжатая боль постепенно становилась контролируемой, и я почувствовал, что силы возвращаются.
Когда он кончил, я осторожно встал на кровати. Повязки туго обнимали мое тело, но теперь я зная: я выдержу. Врач удивлялся мне с тем же выражением, с которым удивлялся еще тогда, когда я падал с дерева в детстве и ломав
руку.
- Ты всегда выживал там, где другие сдались бы, - сказал он. – Но на этот раз тебе нужно не только тело лечить, но и голову.
Я кивнул, хотя и понимал: никто и ничто не сотрет ее лицо с моих мыслей. Рана теперь была не так велика, но память о ней остаться навсегда. Я лег назад, чувствуя, как медленно накатывается сон. И дав себе слово: в следующий раз, когда встретимся, я не буду жертвой.
Врач сидел у моего кабинета, напротив кресла, где я устроился с перевязанной рукой и ногой. Его взгляд скользил по мне, как рентген. Я видел, что он хочет ответа.
- Теперь, - произнес он ровным голосом, - объяснишь, как именно ты оказался с двумя шаровыми?
Я улыбнулся криво, опершись на подлокотник.
- Имеет ли это значение? Я жив. Это главное.
Он не отвел взгляда.
– Я знаю тебе с детства. Ты никогда не молчал просто так. Кто это сделал? -
Я наклонился вперед, глядя ему прямо в глаза.
– Слушай внимательно. Я не ребенок, которого можно пугать строгим тоном. Я упал в
неприятностей - все. Было несколько подонков, напали, хотели забрать деньги. Я дал отпор, но они успели выстрелить.
– Нападение? – он прищурил глаза. - Двое шаровых, да еще и настолько прицельных... Не похоже на случайную уличную битву.
Я резко ударил кулаком по подлокотнику, и он вздрогнул.
– Я сказал, что это были грабители. И этого достаточно.
Его губы сжались у тонкой линии, но я видел: он привык к моему упрямству еще с детских лет. Он хотел продолжить, но я перебив.
- Ты сделал свою работу, и сделал до<пе. Я ценю это. Но то, что произошло, – мое дело. И точка.
Он наклонился поближе, понизив голос:
- Ты уверен, что сможешь сам нести это бремя?
Я снова улыбнулся, теперь дерзко.
– Я не ношу бремя. Я использую его как оружие. Мои раны – мое напоминание. Я выжил, и в следующий раз буду сильнее.
Между нами повисла тишина. Врач медленно откинулся на спинку стула, в его глазах мелькнула смесь уважения и тревоги. Он понимал, что из меня выбить правду невозможно.
Я поднял подбородок и твердо сказал:
– Больше к этому не возвращайся. Мое слово – закон.
Он поднялся со своего места, медленно, словно взвешивая каждое слово. Я уже думал, что он пойдет молча, но он остановился у двери и посмотрел на меня так, как смотрят старшие на тех, кого не могут остановить, но хотят уберечь.
– Ты можешь врать мне, – сказал он спокойно, – можешь придумывать басни о грабителях. Но я вижу твои глаза. И знаю: там, по этим словам, что-то другое.
Более опасное.
Я улыбнулся криво и бросил:
- Твоя задача – лечить, не морализовать.
Он вздохнул, но не остановился.
– Хорошо. Но помни: ты не бессмертен. Даже самый сильный падает, если слишком долго играет в войну сам против всех.
Я откинулся на спинку кресла, резко и упрямо:
– Я не играю. Я борюсь.
Он покачал головой, но в его взгляде было то же уважение, что и раньше.
– Как знаешь. Я сказал свое. Если еще раз придешь с дырками от пуль – не удивляйся, если не смогу сшить твое упрямство вместе с телом.
Я только усмехнулся, почти нагло.
– со мной всегда сложно. Но ты же знаешь, доктор, я всегда возвращаюсь живым.
Он больше ничего не ответил, только вышел, хлопнув дверью так, что в кабинете зазвенело стекло.
Я остался один. И тогда уже без улыбки прошептал:
– И всегда возвращаюсь сильнее.
Я посмотрел на ее сети знакомств – кто с кем переписывался, кто ругал – и составлял карту.
Я собирал показания: записал короткие разговоры с теми, кто видел ее в последние дни, просил описание ее поведения. Все документировал: даты, время, что сказано.
Я нанял детектива – не для ловушек, а чтобы профессионально проверить факты: старые адреса, регистрации, прошлые судебные документы (если есть), записи в открытых источниках. Мы работали в законном поле: никаких незаконных слежок, только сбор публичной информации и официальные запросы там, где это было необходимо. Я не хотел попасть сам в ловушку – ни моральную, ни юридическую.
Каждый кусок появлявшейся информации заставлял меня сдвинуться внутри: иногда возникала ярость (она пряталась за милым именем и обманывала), иногда - холодный расчет (кто ее поддержит, кто может помочь мне показать правду другим). Я составлял хронологию ее контактов, обозначал те дни, когда она была рядом, и сопоставлял – где ее истории не сходились. Это давало ощущение контроля.
Параллельно я усиливал безопасность особняка: новые камеры, лучшие замки, инструктировал людей рядом быть бдительными. Это не паранойя – это логическая реакция.
Каждая мелочь в работе, каждая тренировка, каждая медицинская процедура стала заменой мести: я вкладываю энергию в подготовку, в защиту и в выставление фактов напоказ.
Иногда ночью ярость проступала острее: я представлял, как бы я ее остановил, как бы требовал объяснений. Но эти образы быстро гасли: я помнил слова врача и психолога – не дать эмоциям управлять действиями. Каждое действие должно быть холодным, разумным и в пределах закона. Я хотел не месть как картинку, а результат – чтобы она ответила за то, что сделала, и чтобы я больше никогда не стал жертвой ее игры.
Когда раны заживали и я возвращался к тренировкам с большей интенсивностью, я чувствовал, как превращаюсь: тело укреплялось, ум обострялся. Она оставалась мысленно, но теперь я держал себя под контролем: каждая мысль о ней – как очередная задача в списке, в 7 3 его помощью постепенно
вычеркиваю.
Все эти дни я сидел и думал. Искал, делал все. Сначала мне ничего не получалось, я ничего не мог найти.
Но одна из доминирующих черт моего характера все же давала о себе знать упрямство.
Я рыл до последнего. И нарыв)
Мой детектив сначала нашел все под именем Элизабет Майклсон и из этого я смог нарить информацию о подделке документов. Потом я стал рыть под фамилию Рейнер... и нашел. Все то, что знал... пока из любопытства не начал читать информацию о смерти Рейнеров.
Сидя в своем кожаном кресле, я читал сайты за сайтами.
Я знал, что они сгорели. В доме что-то заперло... поэтому произошел пожар. Но одно свидетельство все-таки меня насторожило. Одна журналистка сказала что при разоблачении тел, узнали что тела не только горели, были ранения... Нет не ожоги, выстрел.
Это заставило меня задуматься. Действительно ли они сгорели? Или их убили. Было ли против них заклинание и если было... то от кого...?
Здесь из моих размышлений и поисков информации вывел меня звонок.
Телефон в мгновение ока начал разрываться от сообщений и звонков.
Звонил отец.
- ало - произнес грубо я
– Дилан ты смотришь новости?! Ты далбайоб! Ты почему не сказал мне, почему не сообщил – кричал в трубку отец
- какого черта ты из меня хочешь, что я должен говорить, что ты из меня хочешь – кричал я ему
– Рейнер... ты ты знал, которого ты не сообщил, ты знаешь что это несет для нас, сука ты знаешь?!? - кричал он, рыча свой голос
- знал... я знал.. - сказал я
– быстро к нам, надо это быстро решить! Не по телефону – произнес отец
Я стоял перед зеркалом в своем кабинете, всматриваясь в отражение. Раны заживали, швы сняты, но на коже остались красные линии – напоминание о случившемся. Я провел ладонью по плечу и руке, чувствуя, как рубцы вписались в меня навсегда. Они не стесняли, не слабили – они делали меня сильнее. Каждая черта на коже говорила: Ты выжил. Теперь ты готов действовать».
Я глубоко вдохнул и сжал кулаки. Эти шрамы – не просто память о боли.
Они символизируют мою решительность. И именно то, что нужно, чтобы решить все вопросы, которые сейчас беспокоят меня и мою семью. Ситуация с Виолетом оставалась открытой, и я не мог позволить, чтобы ее обман и угроза ускользнули навсегда. Я проверил документы на столе, письма с примечаниями от детектива, записи контактов, план поездки и карту маршрутов. Все складывалось в четкий план: спокойно, разумно, без спешки, но решительно. Я не ехал отомстить – я ехал восстанавливать контроль. Разрешать дела, показать слабые места, проверить факты, поставить людей на место там, где нужно, и защитить тех, кто
важен.
Я поднял взгляд в зеркало еще раз. Шрамы снова подсветились в солнечных лучах. Я не отводил взгляда. Они напоминали: страх остался позади, теперь есть только дисциплина, подготовка и холодная логика.
– Теперь твое время, – прошептал я себе. – Каждый шаг обдуман. Никаких импульсивных решений. Только точность и результат.
Я спустился в гараж, где ждал мой автомобиль. Каждое движение, каждый шаг, даже с болевым чувством в шрамах, было уверенно. Я чувствовал, что мое тело и ум готовы, а шрамы – как метки побед над слабостью – напоминали, что теперь я не позволю никому ставить меня на колени.
Сев за руль, я еще раз провел ладонью по плечу и руке, почувствовал холод металла швов и теплоту тела. Они не были обузой, а знаком того, что я вышел из битвы живым. И теперь я отправлялся решать, что давно требовало моего внимания.
Мой автомобиль проехал через тяжелые ворота, и я остановился на широкой аллее, ведущей к семейному особняку. Он стоял передо мной, как молчаливый свидетель моего прошлого - величественный, холодный, но вместе с тем знакомый к костям. Каждая колонна, каждое окно, даже скрип двери вызывала во мне воспоминания. Здесь прошло мое детство: бессонные ночи, суровые правила, требования родителей, иногда несправедливые, иногда жестокие.
Я вышел из машины, и шаги по старой мостовой казались глухим эхом прошлого. Мой взгляд скользнул по фасаду – окна первого этажа, где я часто сидел на подоконнике, наблюдая за казалось, что мир был далек от меня. Верхние этажи – места, где наставники и няни обучали меня дисциплине и сдержанности, часто резко и безжалостно.
Чувства смешивались: холод от того, что память о детстве напоминала о боли и страхе, и одновременно – решительность, которая рождалась от осознания, что теперь я стою здесь как взрослый, сильный и управляемый человеком. Я больше не тот мальчик, который мог прятаться за чужими словами или бояться собственной тени.
Я открыл дверь и вошел в большой холл, где запах старого дерева и воска смешивался с холодом каменной лестницы. Здесь все казалось неизменным – ковры, картины, старая мебель. И вместе с этим приходили воспоминания: как я бегал по коридорам, как прятался от ссор, как учился держать лицо спокойным, даже когда сердце сжималось от страха.
Я провел ладонью по перилам лестницы и почувствовал текстуру дерева, что помнило мои детские руки. Шрамы на теле напоминали о совсем других боях – взрослых, болезненных, но мной овладевших. И я почувствовал, что эти стены – уже не только символ боли, а свидетель моей силы.
Я поднялся по лестнице, каждый шаг сопровождался напряжением и воспоминаниями.
Прошлое здесь не было милосердным. Оно могло пугать, ломать, давить. Но я
шел вперед, ощущая шрамы, силу, решительность. И внутри понял: я использую этот дом в качестве опоры для действий, для плана, который не позволит больше никому играть со мной, как когда-либо играли в детстве.
Я поднимался по лестнице, когда увидел ее. Мать стояла в коридоре, как статуя холодная, изящная, с пронизывающими насквозь глазами. ее осанка была идеальной, движения точными, а лицо почти непроницаемым, как маска. На вид она могла казаться суровой, злой, темной, отчужденной. Но я знал правду: за этой маской скрывалась непреклонная любовь. Она бы отдала все за нас, за каждого из детей, даже если при этом приходилось скрывать себя, свои эмоции.
– Ты вернулся, – произнесла она тихо, еле слышно, но голос чувствовался как командный сигнал. Я почувствовал ее взгляд на себе - внимательный, оценивающий, почти испытательный.
Я кивнул, не тратя слов. Ее присутствие всегда заставляло меня держать себя в полной дисциплине. Она была темной и холодной, но одновременно несгибаемой. Я знал: если бы надо, она защищала бы нас даже ценой себя.
И тогда я увидел ее – сестру. Она стояла у большого окна, играя светом на своем лице. Девушка всего 19 лет, но все ее поведение кричало: «Я королева этого мира». Разбалованная, невероятно красивая, нарцистическая и хитрая, она знала, как заставить людей делать то, что хочет, и при этом выглядеть безупречно. Ее взгляд пробежал меня, оценивая и одновременно презрительно насмехаясь. Характер у нее не очень, ненавижу его, но люблю ее. Младшая сестра всегда была очень важная для меня. Даже сейчас она не знает как я люблю ее, ну и не нужно знать.
- Привет, брат, - сказала она, тихий голос, но каждое слово, кажется, имело приправу по иронии и вызову. – Ты выглядишь... уставшим.
Я чуть-чуть улыбнулся криво, пытаясь скрыть то, что чувствовал: она могла видеть сквозь меня, но не всю правду. Она оставалась для меня загадкой: привлекательная, опасная в своей хитрости, и в то же время часть
семьи, которую я должен защищать.
Мать молча наблюдала за нашей короткой встречей. Ее глаза пробежали по всему моему виду, по видневшимся под рубашкой шрамам. Я почувствовал ее непоколебимую оценку: она знала, что я прошел через это, и знала, что теперь могу делать собственные решения, но в то же время она не собиралась отпускать меня совсем.
Я прошел дальше, ощущая их взгляды на спине. Мать – строгая и защитная, сестра – хитрая и игривая, обе части моей жизни, которые формировали меня по-своему. Эта встреча не принесла тепла, но принесла ясность: теперь я не только восстанавливаю себя, я должен действовать и действовать точно, потому что от этого зависит не только моя
безопасность, но и безопасность тех, кого я люблю.
Я открыл тяжелую дубовую дверь и вошел в кабинет отца. Большие панели из темного дерева, кожаное кресло, книги в золотых переплетах – все излучало власть, холод и контроль. Разбросанные по столу бумажки свидетельствовали о постоянном движении дел, постоянных решениях, которые оборачивались деньгами и властью.
Отец сидел за столом, спина прямая, глаза бдительны и холодны. Когда он поднял взгляд и увидел меня, его лицо стало еще строже.
- Наконец-то пришел, - сказал он свысока, словно мое присутствие уже было проблемой. – Ты же, наверное, хочешь мне что-то сказать о твоем "геройство"?
Я молча ступил на ковер, чувствуя холод его взгляда. Он не выглядел взволнованным из-за моих ран, наоборот, его тон был пронизан злобой и
недовольством.
– Ты знаешь, – сказал он медленно, и каждое слово резало, – что империя, которую я строил годами, может распастись из-за твоей безответственности? Ты понимаешь, что твое легкомыслие, твое... детские действия могут стоить нам миллионов?
Я почувствовал, как у меня сжимается горло, но мальчиком, боявшимся его гнева. Твердо
– Я жив и готов действовать. Не надо мне указывать что мне делать.
Он нахмурился, и его глаза сверкнули гневом.
– Ты знаешь, что деньги и власть – это не игрушка. А ты ведешь себя так, будто можешь ходить по миру без
последствий.
Я шагнул вперед, держа спину прямо:
– Я не ребенок. И не хочу, чтобы меня воспитывали твоим пренебрежительным тоном. Я знаю, что произошло, и теперь делаю все, чтобы наше дело не пострадало.
Он резко взмахнул рукой:
– Знаешь ли ты, что любая слабость в тебе или у братьев и сестер – это шанс для врагов? Ты думал об этом? Хочешь, чтобы империя рассыпалась?
Я сжимал кулаки, но голос был спокоен, решителен:
– Я знаю, что делаю. Не нужно мне толковать мои обязанности. Все, кто хотел ее разрушить, пожалеют, что появились на моем пути.
Отец молчал на минуту, пристально глядя на меня. Было ощущение, что он пытается проникнуть в мои мысли, сломать меня взглядом. Но я уже не тот парень, который подвергался его давлению. Я чувствовал шрамы на теле и силу в мыслях – они напоминали мне: я прошел боль, теперь я контролирую ситуацию.
Он наконец отвел взгляд и, еле слышно, но глухо, пробормотал:
– Хорошо... но помни: я буду следить за каждым твоим шагом. И каждое неправильное движение – и ты почувствуешь мою злобу по-настоящему.
Я кивнул, не отводя взгляда. Внутри я чувствовал решительность: его угрозы не сломили меня, напротив – они подтолкнули к действию. Шрамы, тренировки, собранная информация о Виолете – все это делало меня готовым. Теперь пора действовать, и я уже не позволю никому, даже отцу, ставить меня на колени.
Я почувствовал, как напряжение в кабинете растет. Отец встал, лицо покраснело, глаза сверкали гневом.
– Ты думаешь, что можешь играть на своей «силе», – резко начал он, – и никто не заметит последствий? Твои действия могут разрушить все, чего мы добились!
– Я уже выжил после того, что ты назвал бы «неудачным случаем», – ответил я, голос ровный, но каждое слово пронизывало решительностью. – И я сделаю все, чтобы никто не угрожал нашему делу. | больше не буду слушать твои унижения.
Он нахмурился еще больше, шагнул вперед, наклонившись ко мне:
– Ты еще ребенок! Думаешь, можешь самостоятельно принимать решение по империи? Ты не понимаешь рисков!
Я почувствовал, как напряжение растет до критической точки, и сорвался:
– Хватит! Я не ребёнок! Я не собираюсь больше стоять в стороне и слушать твои уроки превосходства! Я знаю, что я делаю!
Отец резко отодвинул стул и устремил на меня взгляд, который мог бы сломать кого угодно. Но я не отступил. Я чувствовал всю силу тренировок, собранной информации, все напоминающие шрамы на теле: я пережил боль и теперь имею право действовать.
И тогда кабинет наполнился холодом. Мать вошла, тихо, но ее присутствие было труднее любого крика. Она стояла между нами, рука едва касалась спины
отца, а взгляд – на меня. Холодный, пронзительный, но в то же время исполненный сил.
– Хватит, – сказала она спокойно, но с таким авторитетом, что оба мы замолчали. – Это не дискуссия о твоих страхах или ошибках. Это наша семья, любое слово, которое ставит под угрозу наших детей или наше дело,
недопустимо.
Отец притих, а я почувствовал, как ее присутствие одновременно успокаивает и придает силы. Она могла выглядеть холодной и отчужденной, но я знал: она всегда стоит за нами, даже если ее методы строги и непоколебимы.
– Мы не позволим империи развалиться из-за ссоры, – сказала она еле слышно, но каждое слово было приказом. - И никто не будет играть с вами, пока я
здесь.
Я посмотрел на нее и почувствовал облегчение, но в то же время ободрение. Теперь мы были на одной стороне, и мой конфликт с отцом больше не был только противостоянием; он стал толчком к действию, к решительности. Шрамы на моих руках и плечи напоминали мне: я выжил, я готов и контролирую ситуацию.
Я вышел из особняка, вдохнул свежий воздух, но холод смешивался с напряжением, которое еще не успело растаять после встречи с отцом. Шрамы на руке и плечи тянули, напоминая о том, что все еще жив, все еще ранен, но все еще способен контролировать себя. Контролировать мнения. Контролировать действия.
Я сел в машину и отправился в центр города. Большое, громкое, шумное – оно всегда имело для меня две стороны: с одной стороны, хаос и суета, с другой – анонимность, где можно спрятаться среди толпы. Сегодня мне нужен был хаос, чтобы почувствовать свою свободу, чтобы выпустить пар.
Я шел по узким улицам, чувствуя шум автомобилей и шум людей, которые постоянно куда-то спешили. Свет неоновых вывесок резал глаза, но он не раздражал – наоборот, фокусировал. Я делал глубокие вдохи, пытаясь избавиться от тяжести мыслей об отце, о матери, о сестре. Волнение за бизнес, за империю, за семью – все смешалось с образами Виолет, ее обманом и хитростью.
Я прошел мимо людей, которые смеялись и бежали по своим делам. В толпе я чувствовал силу: никто не знал о моих ранах, о шрамах, о боли. Здесь я был только еще одним человеком среди сотен, и это давало странное спокойствие.
Я вошел в небольшой парк, где шум города немного приглушался, и сел на скамью.
Ладони сжимали руки, и я чувствовал, как сердце еще не успокоилось. Я смотрел на людей вокруг - все заняты своими жизнями, никто не знал, что здесь среди них ходит кто-то, кто пережил боль и ранения, и уже планирует действия, которые изменят будущее.
Я позволил себе расслабиться на несколько минут, прокручивая в голове все, что произошло: встреча с отцом, вмешательство матери, хитрые взгляды сестры, Виолет и шрамы, напоминающие о слабости и силе одновременно. Каждый вдох и выдох делал меня холодным и решительным, и одновременно помогал выпустить напряжение.
которое накопилось.
Я встал, чувствуя, как тело начинает оживать после продолжительного напряжения.
Городской шум, движение, запахи – все это давало мне энергию, которую я направлю в конкретные действия. Я возвращался не только спокойным, но и готовым: готов планировать, действовать и контролировать то, что еще требует внимания.
Я шел по улице, еще немного ощущая напряжение от особняка и конфликта с отцом, когда заметил знакомые лица. Друзья детства, такие же богатые, как и я, улыбались широко, с легким блеском в глазах, что говорил о жизни без забот - по крайней мере, на первый взгляд.
- Ну, привет, - сказал один из них, парень с вечным наглым взглядом. – Ты здесь? Только что шел по городу и подумал: где наш герой после всех приключений?
– Я... просто прогулкой, – ответил я спокойно, чувствуя, что они уже настроены «втянуть» меня в свой круг.
– Давай, иди с нами, – настаивал другой, с легкой улыбкой на губах. - Немного отдохнешь, выпьем, повеселимся. Ты выглядишь напряженным, брат.
Я остановился, посмотрел на них, взвешивая: с одной стороны – желание немного
отпустить напряжение, с другой – осознание, что сейчас у меня есть дела посерьезнее. Но внутренне я чувствовал, что небольшой перерыв не помешает.
возможно, поможет очистить голову.
– Хорошо, – наконец сказал я, с легкой улыбкой, – пошли. Но только немного. Я не собираюсь забывать, почему вышел в город.
Они засмеялись и кивнули, понимая намек. Вместе мы двинулись в сторону одного из известных заведений в центре, где они любили собираться. Город вокруг гудил, и в этой громкости я испытывал странное облегчение: смех, музыка, запахи еды и алкоголя все это отвлекало от тяжелых мыслей о семейных конфликтах и Виолете.
Я сидел за столом с друзьями, чувствуя тепло компании, легкий алкоголь в стакане, помогавший расслабиться. И в то же время отдавал себе отчет: хотя я здесь, я все еще держу себя в полном контроле. Развлечение – это лишь способ выпустить пар, а не забыть о делах.
Они смеялись, рассказывали старые истории, вспоминали детские проделки, и на мгновение я почувствовал себя совсем другим – тем парнем, который когда-то бежал по коридорам семейного особняка, смеялся, и мечтал о свободе. Но шрамы на руках и плечах напоминали: теперь я взрослый, и даже в веселье не могу забыть, что предстоят большие действия.
Я смеялся вместе с друзьями, поднимал стакан и слушал их шутки, но в голове все равно крутились мысли о Виолете. Ее образ снова всплывал перед глазами - хрупкая с виду, милая, но водила меня за нос долгое время, стреляла в меня и оставила шрамы на теле и душе. Внутри что-то сжималось: ярость, разочарование и холодная решительность смешивались в один пульсирующий поток.
Я чувствовал, что развлечение – это лишь маска, способ отпустить напряжение, и даже среди смеха друзей мысли не могли исчезнуть. Я начал обдумывать, как собрать информацию о ней: когда появляется в городе, где ее можно встретить, кто ее окружает, какие связи имеет. Не для того чтобы действовать импульсивно или навредить, а чтобы иметь контроль, знать ее передвижение и слабые места.
– Черт, – подумал я о себе, – она водила меня за нос долгое время. Не сейчас.
Не больше. Я буду готов.
Я присматривался к собственному окружению, планировал стратегию. Возможно, начать с легких проверок в публичных местах: кафе, магазины, где можно увидеть, с кем она встречается, куда ходит. Все документировать, составить график, подчеркнуть закономерности. Контроль. Ум. Никакой паники.
Друзья подбрасывали новые истории, и смех их немного рассеивал напряжение, но внутри я держался на холодном фокусе. Каждый глоток напитка каждый смех был лишь фоном к тому, что действительно важно. Я понимал: от этого зависит не только моя безопасность, но и безопасность тех, кого я люблю.
Я снова посмотрел в толпу за окном заведения и подумал: «Когда я покину это место, я начну действовать». Шрамы на руках и плечах напоминали: я пережил боль, и теперь моя решительность станет моей силой. Я буду следить, контролировать, знать каждый ее шаг – и больше не дам себя обмануть.
Я поднялся из-за стола, почувствовав легкую усталость от шума и смеха, и пошел к барной стойке. Хотелось еще один напиток - не ради опьянения, а чтобы почувствовать тепло в груди, немного глушащее мысли. Бар был освещен приглушенно, стаканы звенели, музыка глухо стучала в такт сердцу.
Я взял бокал, медленно глотнул и обернулся, чтобы вернуться к столу, когда заметил ее. Она подошла так, будто случайно, но я сразу понял – это не случайность. Девушка: молодая, красивая, уверенная в себе, с улыбкой, которая должна выглядеть невинной, но глаза выдавали другое.
– Привет, – сказала она, наклонившись поближе, чтобы перекричать музыку. -
Мне сказали, что ты не любишь быть сам.
Я поднял бровь и едва улыбнулся. За ней я увидел друзей, которые хитро пересматривались и поднимали бокалы в мою сторону. Очевидно, это была их идея: бросить мне отвлечение в женской форме.
– И кто же тебе такое сказал? – спросил я спокойно, проглатывая еще один глоток.
- Твои друзья, - ответила она без колебаний, взгляд прямой, улыбка уверена. – Они думают, что тебе нужно... расслабиться.
Я немного засмеялся – сухо, иронично, но не оттолкнул ее. Она стояла близко, и чувствовалось, что здесь все под контролем: ее осанка, тон, даже прикосновение пальцев к бокалу – это была подготовленная игра.
– Они беспокоятся обо мне, – сказал я, глядя ей прямо в глаза. – Но я сам решаю, что мне нужно.
Она не отвела взгляда, будто испытывала меня. Я чувствовал, как вокруг закручивается легкая игра: друзья хотели, чтобы я отвлекся физически, забыл о мыслях, дал себе передышку. Она пришла как соблазн, как легкий выход, но я понимал – в моей голове все равно останется Виолет, бизнес, семья.
Я сделал шаг назад, держа бокал в руке, и едва улыбнулся.
– Если уж они тебя прислали, сядь со мной. Посмотрим, действительно ли ты умеешь отвлекать.
Она ответила хитрой улыбкой, словно приняла вызов.
Она села рядом, двигаясь так, будто весь бар принадлежал только ей. Ее запах был резким и сладким одновременно, а улыбка – продуманной до мелочей. Она завела легкий разговор: несколько шуток, пару вопросов о детстве, несколько «случайных» прикосновений рукой к моей. Я отвечал коротко, дерзко, но не отталкивал ее. Пусть уж друзья получат свое удовольствие от зрелища.
Она наклонилась поближе, смотрела прямо в глаза, и в ее взгляде не было ни капли девственности. Это была игра, и она знала, что делает. Ее голос стал тише, слова
почти касались уха.
– Ты слишком серьезный, – прошептала она. – Может, стоит иногда остановиться и просто... почувствовать момент?
Я хотел ответить иронией, но она не дала мне времени. Ее губы коснулись моих, сначала легко, словно проверяя мою реакцию. Потом поцелуй стал глубже, увереннее, ее пальцы коснулись моей шеи, скользнули по плечу, и я почувствовал, как сердце бьется быстрее.
Я не оттолкнул ее. Позволил этому произойти, хотя и знал: это не более чем попытка отвлечь меня, сделать вид, что я могу забыть. Внутри все равно оставалось холодное мнение о Виолете, о бизнесе, о шрамах, которые уже не стереть. Но внешне я ответил на ее поцелуй, резко, твердо, как будто сам контролировал ситуацию.
Ее руки скользнули по моим плечам, а я слегка притянул ее поближе, чувствуя, как друзья из-за стола наблюдают за всем с довольными улыбками. Для них я сейчас выглядел так, будто действительно отпускаю прошлое и расслабляюсь. Но я знал: еще всего лишь минутная игра.