Дворецкий

Октябрь накрывал утренний сад золотистым маревом: солнце проступало через кустарники и ветки, заползая в комнатку дворецкого. Арсений сладко щурился и лениво листал ленту, окончательно просыпаясь. Он уже привык к ранним подъемам, спускаясь на кухню, где вместе со Стасом и Оксаной проводил утренние часы за завтраком и сонными беседами. На постоянной основе они жили здесь втроем, пару раз в неделю приезжал остальной персонал, с которым Попов не особенно контактировал.
    Стас выпекал вкуснейшие кексы с белым шоколадом по воскресеньям, готовил кофе только в турке и ловко орудовал кухонными приборами; разбирался во всех десяти тысячах специй, рассыпанных по банкам и постоянно напевал что-то, пока готовил. Арсений вторил ему каждый раз, когда заходил на кухню чтобы передохнуть или забрать блюдо. Оксана была командиром их маленькой команды — всегда в строгой форме: черные узкие брюки, туфли на шнуровке, черный фартук, белая рубашка — на ней держалась практически вся уборка и мелкие поручения. Раньше она выполняла всю работу по дому, включая обязанности Арсения, но в таком бешеном темпе ей не хватало времени на то, чтобы просто сесть и вдохнуть — с приездом Попова стало намного легче.
      Оксана была воплощением организованности и бойкости — она постоянно всем помогала и направляла, носилась по дому со скоростью света, ее громкий задорный голос нельзя было спутать ни с каким другим. То, с какой живостью она разбиралась со своими делами, вдохновляло Попова на то чтобы мотаться из комнаты в комнату, из зала в зал, передавая четкие указания, с легкостью удерживать поднос и умудряться пролететь с ним по всем развилкам лестничного пролета не разлив ни капли душистого супа. Арсений действительно втянулся в этот ритм, и дом перестал казаться чужим: атмосфера стала теплее, по комнатам витал запах осенней выпечки и влажного воздуха, к которому примешался холодно-терпкий запах свежего дерева. Арсений стал его частью, знал какие половицы на лестнице скрипят, как расположены книги в кабинете, где искать справочники и особый ящичек с инструментами, приготовленными для искусствоведа. В сентябре ритм походки был хаотичный, суетливый — сейчас это была мягкая, спокойная, четкая мелодия, под которую Арсений существовал каждый будний день.       Воскресенье было особенным временем. Посетителей не было, искусствоведа с его командой тоже; уезжала даже Оксана и они оставались со Стасом одни, на кухне, беседуя часами напролет.
      Каждый вечер воскресного дня Попов выходил в сад.   
    Это была, пожалуй, самая запущенная часть поместья. Когда-то здесь были ухоженные линии каменных тропинок, беседки и клумбы, деревянные скамьи с изогнутыми спинками и вишневый цвет. Сейчас все было покрыто пшеничной, завядшей травой, сухими сорняками. Яблони разрослись, скидывая спелые, тяжелые плоды; от вишни осталось тонкое деревце с хилыми лепестками. Цветы вылезли из клумб и обрамляющие их камни убрали — одна беседка и опустошенный фонтан стояли неестественно-белыми, чистыми сооружениями.       Несмотря на заброшенность, сад был по-своему красив, особенно в пору ярко-желтых красок и бордового цветения на деревьях. Было в этом что-то готическое, одновременно яркое. Арсению нравилась такая противоречивость. Его мучил вопрос — почему хозяин дома так и не займется растениями? Не наймет садовников, может целую бригаду? Снесет все здесь в конце концов — оставит чистое поле?       Вместо этого Антон просто сидел на заднем крыльце и наблюдал. Иногда пропадал, гуляя среди одичалых яблонь и уходил в сторону густого, хвойно-березового леса; Арсений отказывался признаваться себе, что немного очень блять тревожился в такие моменты — где гарантия, что там нет волков или диких кабанов? Это Россия, здесь медведи бывает ходят в города, кто знает, что может произойти?       Но Попов держит это в себе и лишь недовольно передергивает плечами, когда видит, что Шастун снова уходит в неизвестном направлении, оставляя остывший чай с травами на веранде.  
     Однажды его терпение лопается, и он, увидев светлую макушку и заприметив развивающийся подол черного пальто, стремглав натягивает теплую джинсовку и следует за высокой фигурой.
— А вы не боитесь заходить так далеко?       Антон, удивленно взвизгнув, чем вызвал смешок голубоглазого, резко повернулся.
— А ты не боишься, что такими темпами в могилу меня сведешь? — выдохнув, отвечает хозяин поместья.
— Давно идешь за мной?
— Нет, — Арсений забирается вверх по холмику, ближе к Антону. Вокруг них сплошные сосны; березы давно остались позади. Арсений, сам толком не зная почему и как, просто шел за Шастуном, вдыхал постепенно меняющийся воздух: резче стал запах смолы, хвои и сырого, темно-зеленого мха, не выпуская темную фигуру из вида.
— Если ты не против, я бы хотел пройтись один,
— отрезал Антон.
      Если честно, Попов другого ответа и не ждал. — А вам не скучно? Каждый раз одни гуляете, — синеглазый, вопреки пророненным словам, подходит ближе и останавливается. Под ногами — редкие шишки и песочно-черная земля. В голове — легкость.       Антон в ответ молчит и наблюдает, как Арсений прислушивается к постукиванию дятла где-то высоко, на самой верхушке крепкой сосны.
— Здесь хорошо.
— Ага.   
    Попов тут же улыбается угрюмому тону. Этот человек неисправим, гена дружелюбности в нем просто нет. Арсений, перешагивая через выступающие, завивающиеся под землю, корни, идет дальше, минуя Антона. Через пару шагов он останавливается и, на мгновение обернувшись, идет дальше, предполагая, что Шастун дал заднюю; но через несколько минут позади раздается шорох и уже вторая пара ног, облаченных в классические, совершенно точно не подходящие под погодные условия, туфли, пробирается через чащу вместе с ним.
— Не боитесь, что запачкаете?
— Знаю, кого попросить, если будет лень чистить.       Попов, поперхнувшись воздухом, начинает кашлять и с возмущенным видом поворачивается к собеседнику, кашель застревает где-то в горле, когда на лице Антона расплывается наглая улыбка.
— Не боись, пошутил, — под ногами хрустят опавшие ветки.
— Но в каждой шутке…       Арсений осуждающе смотрит в зеленые глаза, хотя внутри все странно переворачивается от едва заметных ямочек на лице босса.  
     Антон Андреевич, а вы с сюрпризами.       Пройдя еще немного, разговаривая ни о чем, они позволяют тишине склубиться вокруг сосен уютным пространством, пока горизонт совсем не сливается с потемневшей хвоей и не наступает время возвращаться в поместье.

***

      С тех пор совместные прогулки становятся частым явлением, и не только по воскресеньям.       Антону нравилось, что хоть когда-то Арсений не докучал расспросами, позволял Шастуну бродить по сознанию, забывать о том, что он находится в лесу и тем не менее отчетливо прислушиваться к звукам и запахам.       Периодически они беседовали.  
     Поначалу это было сродни натянутой струне — каждое слово отзывалось со стороны Шастуна резко и отчетливо, но чем дольше Попов был рядом, тем мягче становилась струна.

    Они говорили об искусстве, о Сереже, об Оксане и Стасе (Попов не раз шутил, что они встречаются в темном лесу просто чтобы перемыть косточки коллегам и сотрудникам), о Руслане и новой мебели, которую не так давно завезли в будуар.  Антон с удивлением заметил, что дворецкий действительно разбирался в антиквариате и безошибочно определил, что все изделия в его доме — чистого и качественного рода новодел.
— Это легко определить с самого начала.
— Не так уж и легко, — произносит Антон, наблюдая как Арс собирает сухоцвет со скромной полянки, которая раньше им не встречалась.
— Многие думают, что они просто хорошо отреставрированы.       Попов хитро приподнимает уголки губ. — Ну это совсем дебилом надо быть, чтобы не отличить такие вещи.
— Вообще-то я специально попросил состарить некоторые предметы.
— Например? — Антон облокачивается о дерево, глубже вдыхая густой, смольный аромат, на секунду задумываясь.
— Камин в кабинете.
— Че, серьезно? — Арсений резко поднимает корпус и чувствует, как колено резко щелкает.
— Аааай!   
    Шастун встревоженным взглядом окидывает дворецкого и тут же подходит, опускаясь на корточки, не боясь запачкать пальто.
— Ты чего?
— Колено, блять, — Антон в ответ лишь посмеивается, а синеглазый снова замирает; непрошенные мыслишки о красоте шастуновского смеха, крадучись заползают в голову.
— Старость, что сказать.
— Какая старость, мне даже сорока нет!
— Нуу, ты недалеко ушел, — Попов окончательно приходит в себя и театрально закатывает глаза.
— Я моложе выгляжу, чем вы, — Арсений несильно толкает его в бок.  
     В следующую секунду легкий, но ощутимый хлопок прилетает ему по затылку.
      Сказать, что Арсений охуел — ничего не сказать. Он не заставляет Антона долго ждать и тому прилетает еще сильнее по очень мягкому, тощему месту.   
    Ветер взъерошивает черные локоны синеглазого, который, в погрузившемся молчании, думает, что возможно идея шлепнуть по заднице хмурую шпалу, которая также платит ему зарплату, было не такой уж и хорошей идеей, когда в стороны летят сосновые шишки и опавшая хвоя, а Антон фактически целиком наваливается на него.  
     Задыхающийся смех оседает счастливым воспоминанием на ветви деревьев.

***

      Антон с утра роется в электронных записях и письмах, изредка приподнимая голову и хрустя затекшей шеей. Поднос с завтраком остается нетронутым, затем и обеденный салат с креветками откладывается в сторону, за ним и вечерний травяной чай.       Так продолжается уже несколько дней.
      Гулять Антон за это время ни разу не выходил. Даже окно не открывал.       Их отношения внутри дома не особенно поменялись: прав был Матвиенко, у Антона две стороны — официальная и живая, человеческая. То ли дом на Шастуна так действовал, заставляя леденеть (в конце концов, кто знал, что за воспоминания, связанные с поместьем, он хранит в себе), то ли это был осознанный выбор; но пока они были окружены людьми, затейливыми узорами и высокими книжными шкафами, никто Арсению шутливые подзатыльники не отвешивал.       Сохранялась бесстрастная манера поведения, деловитость указаний и дистанция. Но Арсений — человек чуткий, наблюдательный, поэтому он больше не застегивает рубашки на верхние пуговицы, не носит свободные брюки, лениво и неспешно подает насыщенного малахитового цвета чай, касаясь прохладных рук Шастуна; наблюдает за едва заметным румянцем, когда поднимает внезапно выскочившую из рук ложку, смотря напрямую в зеленые глаза, которые пялятся на его губы.       Попов все чаще заигрывает с пациентами и пациентками (— Давайте я заберу ваше пальто; — Хочу сказать, что вам невероятно идет эта рубашка; — Не желаете экскурсию по дому после сеанса?), забалтывает состоятельных домохозяек за сорок, эксцентричных художников и офисных «воротничков», умудряется подружиться со Славой и каждый раз шутливо перемигивается с Волей — все на глазах хозяина.
      Он может почувствовать за спиной у Шастуна напряженную свинцовую тучу, но не подает вида.
      Стоит им остаться наедине, как воздух становится легче. Стоит Арсению сказать выдать очередную глупость или замечание (— Антон Андреевич, еще раз так неаккуратно стряхнете пепел и ваша библиотека станет Александрийской; — Нет, ну вы видели цепь на ее шее? Она похожа на бабушку-рэпера;
— А романов Донцовой здесь не найдется?), как Шастун непроизвольно растягивает губы в полуулыбке.  
     И сейчас Попов надеется, что внезапная смена настроения Антона связана с работой или всему виной приближающийся ноябрь, наступающий с холодами и скорым первым снегом, который мокрой сахарной пудрой покроет сосны, березы и мох.
— Вы так уже третий день сидите. Если это продолжится, я позвоню Паше, — Арсений, скрестив руки, действительно раздражен. Третий день на одном кофе и сигаретах, серьезно?
— У тебя нет его номера, — Антону совершенно плевать на угрозу.
— Откуда вам знать? — дворецкий приподнимает бровь.
— Кофе, принеси, будь так добр, — Шастун откладывает вторую за сегодня, уже пустую, чашку, с мягко-коричневыми разводами на дне.
— Только если вы объясните, какого хрена не питаетесь нормально.       Антон негодующе закатывает глаза и облокачивается на спинку кресла, на момент отвлекаясь от работы.
— Нет аппетита. — Совести у вас нет.
— Ты ведь в курсе, с кем разговариваешь?
— С дебилом, судя по всему, — брови Шаста взлетают вверх.
— Исполняй, кому сказал, — Арсений судорожно выдыхает через нос и вылетает из кабинета.       Кофе? Да пожалуйста!       Только Стас от и до знал, где и что из специй хранится на кухне, Арсений и Оксана были в курсе только о местонахождении соли и сахара; поэтому дворецкий наугад, открыв нижний ящик в кухонной тумбе, выбирает сразу несколько баночек. Приправа для картофеля, корица и перец — идеально. Ухватив вдобавок горстку соли, да побольше, ингредиенты засыпаются в чашку попеременно, пока кофемашина заливает туда пряный капучино.       Ничем не примечательная чашка опускается на стол рядом с Антоном. Шаст на автомате подносит ее к губам и делает глоток. Непроницаемый взгляд опускается на напиток, пока он проглатывает.       ОН ставит чашку на место, скрещивает руки и смотрит на Попова, с невинной мордашкой стоящего рядом.
— Ты что, придурок?
— Знаете, почему я выгляжу моложе? Потому что ем нормально, — Арсений решает, что терять уже нечего, достает со стола еще целую (но ненадолго) пачку мальборо, достает сигарету и подносит ее ко рту.

— Дадите огоньку?       Шастун пялится на губы Попова, держащие никотиновую палочку и сердито молчит.       Несносный, блять.
— Тебя в детстве случайно не роняли? — Антон бесится, что так скурпулезно удерживаемая дистанция просто рушится, пока Попов наклоняется через весь стол, облокачиваясь на него локтем и, открывая Шастуну HD 1080 блять вид на его пятую точку, и достает зажигалку.  
     Шастун дергается, отрывисто поднимается с офисного кресла. Он думает послать дворецкого к черту, а еще лучше за чашкой нормального кофе, но вместо этого просто смотрит, как Арсений затягивается.       Дым окружает их двоих. Шастун все еще пялится на изогнутую линию губ и подходит ближе. Арсений улыбается и затягивается глубже.       Идиллию рушит трель телефонного звонка.
— Иди уже и займись делом, — бросает Антон и выходит за дверь, намереваясь, пока разговаривает с владельцем мастерской, в которой ему делали мебель, стереть картинку перед глазами: синие глаза, дым, улыбка, близость и противно-соленый осадок на языке. Отвратительное пойло, черт подери.       Попов, пользуясь случаем, оперативно роется в бумагах, в поисках записей о Паше и находит номер телефона, написанный на приклеенном к папке стикере. Невероятное везение.       Когда Шастун, который провалился в попытке стереть такое четкое изображение перед глазами, дворецкий уже говорит с Волей.
— И че с ним делать? По башке ударить? — громко негодует Арсений, но тут же телефон вырывают из его рук и нажимают на сброс.
— Не лезь куда не следует, — Антон устраивается обратно в кресло.
— Против Паши вы бессильны, — утверждает Попов.
— Считаете это не мое дело? Я ваш, блять, дворецкий, это мои обязанности, — голос Арсения медленно, но верно накаляется.
— Иди погуляй лучше.       За окном нещадно льет дождь, отбивая ритм по оконному стеклу.
— Погуляй?!    
   Когда Паша приезжает, Попов встречает его с распростертыми объятиями, и уже идет вместе с ним в кабинет, но тут же оказывается отосланным куда подальше.
— Слушай, я вижу, что ты беспокоишься, — замечает Воля.
— Но я сам разберусь, не впервой.

***

      Антон всегда был уверен, что ему нравятся девушки. Почти всегда.       Единственный раз ему приснился друг — давно, в подростковом возрасте, и сон был далеко не невинного характера — смахнув на усталость и похеренные нервы из-за учебы, он шел дальше: учился, встречался, гулял, получал нагоняи от дяди, проводил в музыкальной школе по 3 часа каждый день и безумно уставал.       Честно говоря, у него не было даже времени подумать о том, кто он, и зачем нужен этому миру. Просто в один день он встретил Иру и, взяв ее за руку, больше не хотел отпускать.       Но пришлось. Виноваты оба и тут уже ничего не поделаешь.       «Она такая молодец» — думал Шастун, продолжая посещать ее выставки с современными картинами. Это было единственным, что осталось в нем от их отношений — любовь к необъяснимому, основанному на чувствах и ощущениях — искусству.       Он думал, как много она работает и вкладывается, но в этих мыслях больше не было щемящей нежности. Ира осталась в прошлом, и Антон на долгое время погрузился в пучину ничего-не-делания и апатии.       Пока, отлеживаясь уже 6 месяц на диване с очередной вечерней бутылкой вина в своей квартире в Москве, не понял, что превращается в бесформенную амебу, в инфузорию туфельку — в которую превратился его дядя, единственным собеседником которого в последние годы жизни стал бокал мартини.       Антона пронзил страх насквозь — от живота, медленно поднялась ледяная волна, охватившая тело: кончики пальцев, ушей, позвоночник, легкие — Шастун вскочил с дивана, трясущиеся руки схватили стекло бокала слишком крепко и он разлетелся на крошечные осколки.       «Алкоголь должен был меня согреть» — думал Антон, и он действительно согревал. Его внутренности, по которым бежала кровь, но не его душевное состояние. Апатия притуплялась, но не исчезала. Разбитое, разозленное на само себя сердце не склеишь так просто.       Шастун позволил — страх поселился в грудной клетке и поддерживал ледяные конечности, заставлял их двигаться, мозг — думать, ноги — бежать. Он приучил себя заново: дядя бы гордился его трудоголизмом, с удивлением бы смотрел на количество пациентов в день, на вырастающую зарплату, на количество полезных знакомств. «Мой Тоша наконец вырос» — сказал бы он и улыбка коснулась бы его еще такого молодого лица.       Если бы.       Если бы не страх спиться, дом, доставшийся ему в наследство так и стоял заброшенной белой каплей посреди леса.       Если бы не давняя дружба с Матвиенко, он бы так и не встретил Арсения.       В один день, сидя на заднем крыльце за круглым столиком, попивая успокаивающий чай и наблюдая за шумным ветром, качающим горящую, огненную листву, Антон подумал, что тоже горит.       «У него невероятные глаза» — думал Антон, а с губ слетали лишь указания. «У него невероятно красивая улыбка» — думал он, а глаза оставались апатичными. «У него невероятный, сука, смех» — интонация остается морозной и грубой.       Шастун пялился и знал, что палится безбожно: его так бесил этот рот, который ну никак не затыкался и не переставал флиртовать со всеми подряд, так бесил этот о боже мой зад, театральность жестов, дерзость и хитрая улыбка, запах корицы и шоколада, которые теперь прочно ассоциировались с ним. На Арсения невозможно было не смотреть и Антон понимал, что больше бесится со своего поведения, потому что ему нравится этот хитрожопый дворецкий.       Нравится чуть сильнее, чем ему того хотелось. Этот факт — все, что у него было. Факт того, что по телу расползалась легкая горячая волна каждый раз, когда синие глаза на него смотрели, и чем ближе был взгляд — тем теплее становилось Антону.       Антон недоумевает еще сильнее, когда понимает, что держать дистанцию становится еще сложнее, потому что Попов делает все, чтобы ее разрушить, а у Шаста нет ни сил, ни желания снова выстраивать свою ледяную баррикаду. И он боится до усрачки.       Арсений — парень, его подчиненный и в конце концов, они знают друг друга всего ничего. Первый парень, на которого Антон смотрит так, как, кажется, ни на кого еще не смотрел.

***

      Паша выходит с улыбкой и, стремительно надевая темно-коричневое пальто, идет к выходу.
— Эй! — Арсений замечает его с парадной лестницы, и Воля оборачивается.
— Больше не порть ему кофе! — бросает светловолосый и покидает дом.   
    Попову остается только остановится с недоумевающим видом.

***

— Ты чего такая грустная?       Оксана сидела, скрестив ноги и хмуро поедала тост с малиновым вареньем. Арсений приоткрыл полупрозрачную занавесь: листьев опадает все больше, температура опускается ниже, на окне — узор из стекающих капель. Осень берет свое. — Скоро Хеллоуин и я предложила Антону украсить дом, но он опять говнится, — на стол летят крошки, но Оксана совсем не замечает этого.
— Его обычное состояние, — грустно улыбается Попов.
— Я так надеялась, блин, — девушка сердито поправляет белую рубашку.
— И когда уже они достроят музыкальную, задолбали сверлить, блять. — Эй, — Арсений ухмыляется.
— Спокойно, красотка, это всего-лишь на пару дней, — он подходит и приобнимает подругу за плечи. Оксана согласно хмыкает и прижимается к Попову в ответ.       Стас грозовой тучей появляется на пороге в махровом халате и выглядит еще страшнее, чем Оксана.
— Реально блять, задолбали!  
     На кухонную плиту падает сковородка, зажигается газ.
— Арс, доставай муку, — Попов стремительно бежит в кладовую, исполняя приказ. Стас Шеминов — булочка с корицей, но как известно, в тихом омуте черти водятся.       Единственное, что может успокоить Стаса — готовка. Оксана бросает недоеденный завтрак и бежит за Арсом.
— Попов, иди погуляй пока, я сама за Стасом присмотрю, — Суркова откидывает волосы с плеч, перехватывает пачку муки из рук дворецкого и ускакивает на кухню. Арсений лишь, склоня голову, улыбается.       Пожалуй, на ступень выше готовки стояла только одна Оксана.       Когда очередная дрельная сессия заканчивается и Арсений возвращается с прогулки в саду в теплое помещение, в воздухе стоит запах черничного пирога.
— Оксана, Стас, вы получаете отгул на эти выходные, — Шастун нечасто приглашал их одновременно в кабинет, но сегодня и Арсений, подперев стенку, и Оксана, с комфортом устроившись в кресле, и Стас, с повязанным вокруг талии и перемазанным в муке фартуке, находились в кабинете.
— Жду вас в понедельник, ровно в 9, — Антон достает сигарету из пачки и поджигает ее, Арсений снова засматривается на тонкие пальцы и думает о том, в какой момент жизни подобные обыденные вещи стали его фетишем.
— Свободны.   
    Оксана кивает дворецкому, и, схватив Стаса под руку, удаляется.       Арсений не совсем понимал, как себя вести наедине с хозяином, после того раза с испорченным кофе и Пашей.    
   Антон действительно стал есть нормально, пару раз вышел на улицу, но на все вопросы отмачивался.       Попова это раздражало. Они только начали налаживать связь, и вот он снова чувствует холод в воздухе, только, кажется, дело не в пасмурной погоде и осенней хандре.       Если честно, Попов немного устал от этого. Бьешься каждый раз головой о стенку, а она все не поддается.  
     Стенка в виде ледяных пальцев и дорогих, так идеально сидящих на нем костюмов, в виде пшенично-русых волос и аромата сандала и кофе, к которому Попов привык настолько, что хотелось окунуться в него с головой и больше никогда не вдыхать никакой другой воздух.    
   Арсений напоминал себе наркомана на ранней стадии, и ему становилось чуточку страшно.       Сейчас они одни, снова просто смотрят друг на друга и ничего не говорят. Арсений смотрит в потолок и понимает, что надо что-то с этим делать.       Тонкие руки, обрамленные кольцами поджигают вторую сигарету.
— Вы мне еще ни разу отгул не давали за это время, — первый раз за прошедшие недели Арсений говорит с ним спокойным, неожиданно грустным голосом, и Антон замирает, почувствовав странные нотки горечи во фразе.
— Ты можешь уйти в отпуск когда захочешь, нужно только дать мне об этом знать, — Антон затягивается и серо-белесый дым вздымается к потолку. За окном вечереет, хотя на часах только пять часов и низкие облака нависают над лесным горизонтом.
— Я не хочу в отпуск, — наконец говорит Арсений. — Я просто хочу, чтобы вы меня ценили также, как и остальных сотрудников.       Ладно, может чуть больше, чем просто как остальных сотрудников.       Антон позволяет дыму забраться в легкие под самый завяз и шумно выдыхает.
— Я ценю тебя и твою работу, Арсений. Однако, заметь, ты здесь совсем недолго, по сравнению со Стасом и Оксаной.
— Разве количество времени, проведенное здесь — это единственное, что определяет ваше отношение ко мне?       Этот Арсений другой, без маски актера и весельчака — этакого дворецкого из сказочек про принцесс и замки, перед Антоном стоит серьезный Попов, которого он видел лишь однажды, на собеседовании.
— Какое отношение? — Вы думаете, я слепой? — Арсений срывается с места и подходит к столу, за которым сидит Антон и наблюдает за изменившимся Арсением.       Попов чувствует, что с босса сползает эта апатичная вуаль, а в глазах блестит что-то похожее на испуг. Кажется, получается, стенка наконец-таки поддается.
— Вам все весело прикидываться равнодушным ко всему происходящему, а на деле подглядывать и… — Арсений всплескивает руками.
— И, блять, делать вид, что ничего не происходит!       К ужасу Попова, Антон обезоруживающе мягко улыбается на его негодующее восклицание.       Антон думает о том, как это все было глупо с самого начала.
— Предлагаю пари, — произносит Арсений на выдохе, а Шастун больше не контролирует свои действия, и ледяная корка медленно тает: все, что он видит — это синие глаза и красивые руки, и белую, немного смятую рубашку, которая не застегнута на верхние пуговицы, явив миру точеные ключицы.       Арсений видит, куда направлен взгляд и наклоняется, облокачиваясь на столешницу.  
     Ближе.      
 Попова все это бесконечно бесит.
— И что за пари? — Антон возвращается на землю, а Арсению сладко на душе, потому что легкая полуулыбка так и остается на губах Шастуна.
— Если ты отгадаешь три мои загадки, я должен тебе желание. Любое, какое захочешь. Если не отгадаешь, то наоборот, — Арсений понижает тон, Антон улавливает глухие терпкие нотки в глубоком голосе и сглатывает.

— Наоборот? — Любой мой вопрос, любое действие, которое я загадаю. Только честно и без увиливаний.       Антон застывает на пару мгновений. Ему хочется засмеяться над глупостью этой ситуации, одновременно врезать Попову, за то что он придумывает какие-то дурацкие условия, как в детском саду, и потом поцеловать этого придурка.
— Если отгадаю, то заклеиваю тебе рот скотчем на 24 часа.       Арсений, не сдержавшись, ухмыляется. — Вас так раздражает, что я много болтаю с пациентами?
— Ты не просто болтаешь, а флиртуешь. Кроме того, своей болтовней мешаешь думать.   
    Арсений почти уверен, что все те разы, когда Антон пялился на его губы, думал он совершенно ясно и конкретно.    
   Он наклоняется еще ближе, так что их лбы соприкасаются.
— У вас тут какая-то ниточка, Антон Андреевич, — Попов практически шепчет, стряхивает ладонью несуществующую пылинку на твидовой ткани, обтягивающей плечо Шастуна. Кончики пальцев неспешно двигаются выше, касаются кромки воротника, теплой кожи на шее, и задерживаются у линии подбородка. Антон смотрит на полуприкрытые глаза, на густые ресницы, отбрасывающие тень на щеки и едва дышит.       Запах сандала смешивается с шоколадом и это самое странное сочетание в жизни Антона.
— Мне казалось, я мешаю вам абсолютно всегда, не только когда болтаю, — Попов обхватывает ладонью тонкую шею, указательный палец дотрагивается до щеки — Антон все еще молчит. Арсений притягивает его вплотную, Антон наклоняется вперед, навстречу — невесомое касание губ; Попов чуть отстраняется, легко проведя кончиком языка по нижней губе, Антон шумно выдыхает — ему катастрофически мало — и напористо накрывает губы Арсения своими, когда раздается вежливый стук за дверью.       Мгновение и они отскакивают по разные стороны друг от друга.       Дверь открывается.
— Антон Андреевич, к вам можно? — Комиссаренко приветливо улыбается и смотрит на покрасневших мужчин.   
    Да блять.