Before
Когда Лиса была маленькой, мама любила читать ей сказки перед сном. Женщина садилась на край кровати, поправляла малышке одеяло и открывала детскую книжку про доброту и добрых людей, обходя подробности о реальном мире и его трудностях. Малышка Лиса всегда с удовольствием слушала сказки, а мамин голос успокаивал и убаюкивал. Но больше всего Лисе нравились рассказы об ангелах-хранителях. Мама красочно описывала крылатое существо, посланное всевышним для защиты смертного.
— У каждого он свой, но у тебя не может быть больше одного ангела. Он — твой верный помощник, защитник. Недаром его зовут хранителем.
— А у тебя есть ангел-хранитель, мамочка? — в полусонном состоянии звучал звонкий детский голос, пока женщина уже закрывала книгу и готовилась поцеловать ненаглядную дочь на ночь.
— Ну конечно, дорогая, — ласково отвечала мама. — Твой дедушка обещал быть со мной рядом, даже когда смерть унесёт его в неизведанный рай.
— А у меня есть ангел, мамочка?
— Пока ты ещё малышка, твой хранитель — это я. Но рано или поздно в трудный момент жизни он обязательно у тебя появится. У всевышнего ничего никогда не бывает случайным, — Лиса зевает. Мама, умиляясь подобному зрелищу, целует дочурку в лоб и покидает комнату. — Засыпай, крошка Лили.
Прошло время: крошка Лили росла красивой и обаятельной девушкой, в душе оставаясь все тем же ребенком с искрой в глазах. Взрослая жизнь быстрым нескончаемым потоком уносила Лису в океан проблем, работы и больных суставов. Постепенно новые эмоции и воспоминания вытесняли из памяти сказки о добрых волшебниках, а в ангелов-хранителей Лиса и вовсе перестала верить.
И все-таки, мама никогда не обманывала: у Лисы появился самый настоящий ангел. Она так и привыкла называть его — «ангел мой». А все дело в том, что ангел ласково будил её ранним утром, с нежным поцелуем встречал на пороге, заботился во время болезни и помогал с долгами по сложным предметам. Он полностью соответствовал описанию из маминых книжек. Он её оберегал и защищал. Каждый миг, проведенный с любимым ангелом, помогал ненадолго окунуться в их собственный мир полный тепла и любви.
Ангел тянул Лису на своих крыльях, когда та больше не могла идти вперед, когда та опускала руки. Крылья ангела нежно согревали её вечно холодные ладони. Лиса любила своего ангела, любила больше всего на свете и дорожила им, как самым огромным богатством в своей жизни.
Но жизнь — не сказка о феях, и здесь бывают проблемы. Ангел Лисы был поистине способен на волшебство, но при этом все же был обтянут человеческой плотью. Как и у любого человека, у сил ангела рано или поздно наступал конец. Белоснежные крылья порой ослабевали, и тогда ангелу приходилось тянуть их за собой тяжелейшим бременем. Совсем скоро произошло то, чего Лиса не могла ожидать. Крылья её ангела бесследно исчезли. Ангел тяжело заболел.
Лиса никогда не знала значения слова «депрессия», а приставленное к нему прилагательное «клиническая» и вовсе вводило в ступор. Но именно это словосочетание было написано на документе, что выдал местный психиатр, а чуть ниже врачебным почерком был начиркан список препаратов. Кажется, тогда Лиса впервые увидела, как её ангел плачет. Он слишком долго тянул на своих крыльях их обеих. С каждым днем ангелу становилось хуже: в первую же неделю его уволили с работы. На второй месяц у него напрочь пропал аппетит. Появлялись побочки от приема лекарств: проблемы с дыханием и сердцем, слабость, уязвимость к инфекциям и прочие прелести.
Лиса видела — ее ангел устал. Он устал от ежедневной борьбы, от нехватки сил, от приема антидепрессантов, от которых гормоны невыносимо скачут и настроение каждую секунду меняется. Она всеми силами пыталась помочь, но все оставалось лишь тщетными попытками заставить ангела встать с кровати. Она понимала, что ангел падает с облаков и тянет её за собой, да только детская наивность себя проявляла в виде простой надежды. Лиса никогда её не теряла. В сердце всегда жила мысль, что это лишь сложный период и рано или поздно все закончится. Только вот ангел с каждым днем ослабевал все сильнее и сильнее...
Ссоры
Крики
Антидепрессанты
Плачь
Лезвия
Снова антидепрессанты
Сеансы у психиатра
Антидепрессанты
Снова плачь, соленые слезы, ночные истерики, панические атаки, головная боль, разрыв висков от диких мигреней, снова таблетки, одна в день, две, три после каждого приема пищи. Лиса понимала, что Дженни не выдерживает. Понимала, как сильно влияют на нее таблетки. И все равно видела призрачный шанс спасения, верила в то, что все может быть как раньше, что все будет как раньше, и крылья её любимого ангела окрепнут.
***
— Дженни? Почему ты перестала пить таблетки? — Лиса врывается в спальню с мусорным ведром, где нашла три суточных дозы препаратов.
— Прости меня, — Дженни и не смотрит на нее: она знает этот сценарий как ежедневную молитву перед сном, слово в слово помнит, что в таких случаях бывает, ибо ни раз уже Лиса замечала её за этим, не раз находила дорогие таблетки в мусорном пакете. Почему же Дженни продолжала прятать их в одном и том же месте, зная, что попадется?
Да потому, что ни в чем уже смысла не видела. Ей было все равно, найдет ли их Лиса или нет, отругает или же мягко попросит сходить к психиатру в чертов тысячный раз. Жизнь казалась ей длинным серым коридором, только в конце не светил свет, а пряталась тьма, черная дыра, что с каждым днем все приближалась, более того, Дженни сама шла прямо в объятия этой тьмы, уверенно шла, не зная, что может ее ждать, когда эта самая черная дыра полностью её поглотит.
— Тебе снова хуже? Дженни, — Лиса силой поворачивает её к себе и смотрит в эти бездонные карие глаза. Одной только ей известно, что на самом деле скрывается в их глубине, — я запишу тебя к психиатру, и он сменит лекарства.
— Опять? — устало Дженни еле передвигает губами. Ей трудно вставать с кровати, не то, что идти куда-то. Но она пойдет. Пойдет ради Лисы, ради того, чтобы она улыбнулась, чтобы по-детски продолжала надеяться неизвестно на что.Лиса ничего не отвечает.
Девушка вскакивает с края кровати, роется на полках шкафа, достает вещи одну за другой, одну за другой, что-то перебирает, выбирает, переодевается, снова кладет обратно, и так словно бесконечно, но на деле же проходит не больше трех минут. Давно ли мир стал показываться в замедленной съемке? Как отключить эту функцию?
— Помнишь, как мы каждый вечер ходили к мостику и кормили уточек? — Лиса возвращается на край кровати с комплектом теплой одежды, — я готова собственноручно одеть тебя, если у тебя нет сил. Я готова отнести тебя к этой гребаной лавочке и вложить тебе в ладонь несчастные хлебные крошки, но, пожалуйста, сходи со мной, всего на полчаса... пожалуйста...
У Дженни нет сил. И одновременно с этим она готова все сделать для одной лишь улыбки этой чудной девочки напротив неё.
— Я сама справлюсь, — через силу Дженни привстает на локтях и берет все, что подготовила для нее девушка.
Лиса увела её подальше от набережной, туда, где люди вообще не ходят. Крохотный мостик через ручеёк располагался в тишайшем районе шумного Сеула: потому-то уточки и уплывали сюда. Они хотели тишины. И Дженни тоже хотела. Изрезанные руки ловко разрывали батон на куски, а ненасытные птицы сбегались к этому самому мостику: каждый пытался ухватить свою долю, да так, чтобы она была побольше. Забавно, ведь люди так же готовы глотку друг другу разорвать за большую «крошку хлеба». Одна только Дженни смирилась с голодом, или с полнейшим отсутствием гребаного хлеба, конечно если только Лиса не поднесет его прямо ко рту и не вымолит съесть хотя бы кусочек. Хотя бы кусочек.
— Они такие милые, не так ли? — Лиса вдыхает полные легкие свежего воздуха, кидая кусочки хлеба голодным утятам. Разговорить Дженни все труднее, но на этот раз девушка напротив слабо улыбается и тоже отрывает от батона хлебные крошки.
— Думаешь? Кажется, вон те двое подрались за последний кусочек. Ставлю на того, что справа! — смеется Дженни, указывая на двух подравшихся птенцов. Смеется.
***
— У меня ночная смена, надеюсь, ты не заскучаешь без меня.
— Ты же знаешь, что я не встаю с кровати целыми днями и тупо пялюсь в потолок, — Дженни оборачивает в шутку то, за что винит себя каждую секунду, — можешь не беспокоиться за меня. Я хорошо проведу время.
Лиса напоследок оставляет нежный поцелуй на бледном лбу и уходит, как бы сильно не хотелось остаться здесь, в их квартирке, в их теплом мирке, что теперь стремительно охладевал. Как только дверь за Лисой закрывается, квартира превращается в пустой заброшенный дом, что темной ночью так загадочен и страшен, что потеряться здесь легко и просто. И Дженни теряется, после одного только хлопка двери она растворяется в этой темноте, сливаясь с ней, становясь одним целым со своими страхами. Солнце, что освещало жизнь, осталось где-то за дверьми. Теперь она наедине с тьмой.Вернее, наедине с собой. Она и есть та тьма, которую так боится и избегает.
Проходит пять минут, десять, сорок, час, три, десять. А ей все еще страшно. Страшно сдвинуться с места, подняться с холодного пола или хотя бы отодвинуть от груди прижатые колени. До чего она себя довела. Как же стыдно за выброшенные таблетки, за безуспешные сеансы с психиатром, на которые Лиса сливает половину зарплаты, за свою глупую болезнь, что в обществе высмеивается. За то, как покорно она подчиняется этому демону по имени «депрессия», как исполняет его приказы: достать лезвие, провести по плечу, затем чуть ниже, всего на сантиметр, а потом еще ниже, и еще чуть-чуть, и еще, и еще... И вот уже левая рука облучилась в темно-красные одеяния крови, а до самого заветного, запястья, остаются считанные миллиметры... считанные миллиметры, и Лисе больше не придется платить за эти таблетки и следить за их приемом... считанные миллиметры, и все закончится. Считанные миллиметры, и страдать больше не придется.
Нет, только не это! Только господь Бог может решать, когда человеку суждено покинуть мир. Смеет ли простая смертная выполнять его обязанности? Даже если для своей девушки она была ангелом, даже в этом случае она — не более, чем помощник господа. Тогда почему господь не сжалился над жалкой душой, чему его стоит снова подарить ей крылья и поднять на ноги, чего ему стоит, как маленького ребенка снова научить ходить и рассеять эту тьму вокруг?
Дженни открывает окно: холодный ветер обдувает тело. Он возвращает её сюда, словно бы подсказав ей дорогу из кромешных лабиринтов собственного мозга. Она смотрит в темное небо. Странно, но сегодня совсем не видно звезд. Лишь одинокий месяц отбрасывает еле заметный свет на подоконник. Он такой холодный, таинственный и интересный, что Дженни хотела бы его потрогать.Но вместо этого трясущимися руками опирается на подоконник, переносит вес тела на них, закидывает ногу за пределы окна и в коротком прыжке забирается в оконную раму. Играет с самой госпожой смертью: она все никак не может поймать Дженни, хоть та и не старается остаться победителем в этой догонялке. Ноги давно устали. Дженни сидит прямо на раме, теребит ногами и даже не держится за что-либо. Снова какие-то жалкие миллиметры могут решить её жизнь. Считанные миллиметры... Нужно только оттолкнуться, ну же, Дженни, ну же...
Девушка сглатывает тяжелый ком истерики. Мысли настолько поглощают её, что та плохо различает реальность и сон, возможно, недавняя прогулка с Лисой была не больше, чем сном, а все, что происходит сейчас — самая настоящая реальность, реальность, где она прыгнула. Кажется, ей снова плохо. Что для нее сделала бы Лиса? Налила бы чай, уложила бы в теплую постель и взяла бы какую-нибудь наивную книжонку, чтобы почитать и успокоить перед сном. Дженни повторяет все действия, да только чай кажется слишком холодным, а книга лишь больше путает мозг: буквы словно танцуют перед ней. Что-то со вселенской силой давит на нечастные уши и заставляет непонятный шум наполнить их. На тумбочке лежит телефон. Дженни проверяет его, и черт, десяток пропущенных от Лисы. Не может не перезвонить, и опять все как по сценарию: да, я выпила таблетки, в квартире не холодно, я не бралась за лезвие, я хорошо себя чувствую, я не скучаю без тебя, все в порядке, все в порядке, в порядке...
«Прошу, спаси меня, я не в порядке, мне плохо, я не в порядке, мне холодно, я не в порядке...»
Нет, она больше не может сдерживать этот застывший в груди ком. Поэтому хватается за волосы и истошным воплем наполняет квартиру. Этим душераздирающим криком она говорила так много, одним лишь криком вытягивала из себя всю боль, когда слезы давно не справлялись с этой задачей. Весь мир в такие моменты становился грузом, все пережитое время, весь опыт — все это валилось на крошечную, беззащитную, слабую Дженни. Дженни бьет себя по костяшкам, Дженни переполняется ненавистью к себе, Дженни берется за лезвие и чиркает по бедру, пачкая кровью простынь. Почему все страдания достались именно ей? Она не сделала ничего плохого, ни единого зверского поступка, за который можно было наказать настолько жестоко. Дженни ненавидит несправедливость. Дженни ненавидит этот мир, и себя в нем больше всего.
— За что...? Почему именно я...
Нет, так больше нельзя. Оставаться здесь попросту опасно. Дженни одним рывком встает с постели, снова преодолевая себя, накидывает толстовку, короткую куртку и даже волосы не расчесывает.Дженни выходит на улицу, сталкиваясь с новым уровнем темноты, которая не принадлежит ей. И на удивление, здесь ей намного спокойнее, чем в квартире. Она пересекает улицу, не замечая луж, тканевые кроссовки промокают на сквозь, но Дженни снова не чувствует.
Девушка держит путь к бару, где трудится её спасительница. На данный момент это — единственное безопасное место в мире.Она вбегает в бар, теряется среди танцовщиц и мужиков, пытающихся подкатить. Чувствует, как пару раз её шлепнули по заднице и на душе становится ещё хуже. Среди огромной и пугающей толпы она чувствует себя маленькой и беспомощной. Она ищет свое спасение, и вдруг на глаза попадается маленький кусочек светлых волос, что упорно трудится за барной стойкой. Лиса уж точно не ожидает встретить её тут.
— Дженни? Ты что тут забыла? — она пытается перекричать музыку, да получается плохо, что слова не разобрать.
Лиса открывает перегородку, выпускает девушку за барную стойку и проводит в крохотную подсобку, где персонал проводил время за чашками растворимого кофе и перетиранием косточек новеньких стриптизерш.Лиса видит насквозь промокшие волосы, одежду, трясущиеся замёрзшие руки и все ещё красные от недавней истерики глаза. Она спрашивает, стало ли ей хуже, и получает утвердительный кивок головой.
— Ты ведь не пила таблетки, я правильно понимаю?
— С чего ты взяла?
— Ты слишком часто лжешь. Я уже привыкла.
Лиса отчаянно вздыхает и пытается улыбнуться. У неё получается, и вроде бы почти искренне, да Дженни все равно вину чувствует. Чего ей стоит запихать в себя эти чёртовы таблетки, из-за которых Лиса пахает как раб в колхозе?Дженни опускает голову и снова заливается в слезах. Пораженные тремором руки тянутся к чужому телу, и Лиса поддаётся, приближается к ней и даёт себя обнять, чувствуя, как чужие ногти впиваются в кожу спины. Дженни обнимает как в последний раз.— Я сделаю тебе зелёный чай и принесу успокоительные. Постарайся дышать глубже, — Лиса накрывает чужие плечи махровым пледом и включает старенький изживший себя чайник. Она протягивает девушке две маленькие таблетки, пока вода закипает, а Дженни пытается успокоиться.
***
Для Лисы дни летят: пока работаешь, оглядываться и зацикливаться на чем-то попросту некогда. Но для Дженни каждый день — испытание. После похода в бар выбраться на улицу ей удалось лишь однажды, во время консультации у психиатра. Тот лишь руками развел, сказав, что Дженни действительно становится еще хуже, а прошлые таблетки были слишком слабыми. Из клиники девушки направились прямиком в аптеку с рецептом на более дорогие лекарства. Было трудно смотреть на разочарованные глаза Лисы, отдающей фармацевту последние деньги. Деньги, которые она планировала откладывать на давнюю мечту.
Дженни ненавидела оставаться наедине с собой, однако теперь вынуждена была делать это еще чаще. Но на этот раз она пообещала себе: в какое бы состояние ее не приводили таблетки, она будет их пить. И свое обещание успешно выполняла больше двух недель, правда, в течение этого времени Лиса чаще всего видела её спящей. Побочки этих таблеток были еще хуже чем у прежних: постоянная сонливость, невыносимая слабость, отсутствие аппетита, судороги в конечностях, суицидальные мысли... все это вместе заставляло Дженни чувствовать себя полумертвой.
Лиса каждый божий час напоминала о призрачной надежде, позитивном мышлении, их планах на будущее, где якобы все будет хорошо, где они вдвоем счастливы. Но Дженни понимала — никакого будущего у них нет. Понимала с первого дня, как диагноз был поставлен. И сейчас она заглядывала в шкатулку со сбережениями на это самое будущее, перебирала свои банковские счета, остатки денег в собственном кошельке. Когда необходимая сумма собралась в кармане, Дженни накинула ветровку и перед уходом взглянула в зеркало.
— Какая же ты мерзкая, — сказала она своему отражению в зеркале. — Мерзкая, противная, отвратительная. Села на чужую шею, ножки свесив, и тянешь из нее силы... деньги... время... Ненавижу тебя.Дженни сжимает кулаки и покидает квартиру, нервно хлопнув дверью.
***
Лиса возвращается домой поздним вечером, шлепая по лужам. В голове один вопрос: как себя чувствует Дженни? Наверняка спит с ангельским умиротворением на лице, умиротворением, которое может прийти к ней как раз только в спящем состоянии. Или, может, разглядывает узор на стене. Да и вообще, пусть делает что угодно, главное — не берет лезвие и не бьется кулаками и коленами о пол в диких истериках.
В рюкзаке девушка несет пакетик с клубникой — любимой ягодой Дженни. Да, достать её осенью в Сеуле оказалось делом нелегким. Но плевать: она хотела, чтобы Дженни поела. После диагноза её желудок сходил с ума, заставляя то худеть, то набирать в два раза больше, то снова худеть, и худеть, и худеть... Пусть хоть что-нибудь в животе останется.
— Ангел мой, я дома! — Лиса заходит в квартиру, и даже не удивляется, когда её встречает тишина. Но на этот раз она намного непривычнее, будто бы что-то давит ей на виски...Это не к добру.
Лиса бежит в спальню, но вместо девушки обнаруживает на кровати... электрическую гитару. Да, ту самую модель, что стояла на обоях телефона как мотивация работать больше, что занимала первое место в списке заветных желаний начиная лет с пятнадцати. Сказать, что Лиса в шоке — промолчать. Тело, словно током, поражает дрожь, она восторженно вскрикивает, берет в руки гитару и пытается сделать первый аккорд. Звук пронзает пелену тишины, и Лиса радуется, как ребенок радуется, даже в ладоши хлопает.
Но что-то не так. В квартире по-прежнему тихо.Лиса понимает, что она здесь одна.
— Дженни? — Лиса осматривает квартиру в поисках Дженни, но ни малейшей зацепки не замечает.
Единственная непроверенная комната — ванная. И туда страшно заходить. Вся радость от полученного подарка уходит в забвение за считанные секунды. Остается лишь страх и паника. Невыносимая паника.
Она падает на колени, всем сердцем, душой и оставшимся в адеквате мозгом надеется, что её мысли неправдивы. Она махает руками, отгоняет их от себя, еще раз зовет Дженни, снова получает тишину в ответ, и так по кругу, надежда, тишина, виски снова болят...
Лиса зажмуривает глаза и открывает дверь ванной.
Она находит своего ангела в ванной.
Лису пронзает желание закричать, да изо рта выходит лишь хрип. Она не верит во все происходящее, в то, что уродливо разбухшее окровавленное тело в ванной принадлежит её ангелу. Нет, этого не может быть, Дженни не могла так поступить, это все неправда, это ложь, галлюцинация, сумасшествие, это неправда...
Вода смешалась с красным
Кровь на белых крыльях...
Позже все это будет вспоминаться лишь отрывками: бело-желтая кожа, разбухшие царапины на запястьях, уродливо-стеклянные глаза, темно-красная вода... Только сейчас это проносится перед глазами единой картиной, одним единственным кадром. Руки тянутся к ней, она вытаскивает тело из ванной, кладет тело на пол, гладит по щекам и просит, миллион раз просит очнуться, вернуться, не покидать её.
Только не сейчас, я не готова, еще слишком рано, не уходи, Дженни, не умирай...
— Дженни! Слышишь, все будет хорошо, Дженни, Джендык, тебе помогут, потерпи, потерпи пожалуйста! — Лиса задыхается в слезах, обнимая Дженни и снова по-детски надеясь, что это не последнее их объятие. Только вот тело больше не теплое...
А я не попрощался...
Лиса надеется, что её можно спасти. С огромным трудом удается вызвать скорую, а пока держит её за руку, держит и плачет, как брошенный ребенок, как одинокий младенец, от которого отказалась мать.Будто бы вмиг она стала самым одиноким и несчастным человеком на планете, будто бы она потеряла все...
Перед глазами проносится вся жизнь, все те дни, проведенные с ней: первое свидание на рок-концерте, первый букет цветов, беззаботные студенческие будни, увлажняющие маски перед сном, переезд в новую квартиру, веселый ремонт, запачканная футболка, смех, беззаботность, счастье.
— Дженни... Нет, не уходи, пожалуйста, не уходи, — Лиса обхватывает бледное лицо ладонями, трясет, хлопает по щекам, задыхаясь в собственных слезах.
Мой ангел, ты уходишь...
Приезжает скорая. Врач после одного лишь взгляда просит нести черный пакет, а Лиса не верит, она не принимает происходящее, бьет врача по прессу, просит сделать хоть что-нибудь, встает на колени, умоляет, плачет, задыхается, совсем не замечает, как колит с левой стороны груди.
Лиса теряет сознание.