Afrer
Мой ангел, ты свободен
Я сел напротив ванной
Держу осколки нимба, ладони в рваных ранах
Мой ангел, мой любимый, ты не разбудишь больше
Теплом зари имбирной, зимой под моей кожей.
Лиса просыпается на полу в ванной. Она совершенно не понимает, что здесь происходило, её мозг будто бы сбросился до заводских настроек. Она пытается встать, но перевыполняет план: невесомое тело подлетает. Черт, она не может оттолкнуться от пола. Ее рука проходит сквозь пол. Рука. Сквозь пол. Проходит.
Вдруг за дверью слышится шорох. Лиса не понимает, где она, и что происходит. Сон ли это, или же все по-настоящему. По крайней мере, проверить не получится: девушка не может ущипнуть себя.
Проходя сквозь дверь, она направляется в спальню и натыкается на сидящую на краю кровати Дженни. Девушка перебирает купюры, что-то считает, проверяет на ноутбуке. На мозг тут же обрушиваются события прошедшего дня, и Лиса понимает, что точно сейчас где-угодно, но не в реальности. Здесь Дженни жива. Лиса снова кричит, пытается коснуться её и сказать хоть что-нибудь. Её попытки тщетны.
Её не существует.
Дженни то и дело ходит по квартире, что-то ищет, пишет сообщения, пишет что-то от руки. Она явно к чему-то готовится. Лиса подходит к ней, орет прямо в лицо, умоляет лечь на кровать, принять таблетки и не двигаться с места до гребаных десяти часов вечера, да только та ничего не слышит, да и через Лису пройти может спокойно. Лиса теряется. Теперь она призрак?
А Дженни тем временем закончила собирать деньги, накинула ветровку, и уже чуть было не вышла из квартиры, но остановилась перед зеркалом. Лиса встает за неё.
Она говорила ужасные вещи. Хрупкое ухо Лисы не готово было услышать это из её уст: даже в самых трудных истериках из нее не лилось столько желчи по отношению к самой себе.
Лиса и представить не может, сколько подобных слов было высказано зеркалу, пока её не было дома.
Дженни вылетает из квартиры, бежит под дождем, натягивая капюшон. Лиса летит за ней, забывая о странности всего происходящего. Ей просто хочется следовать за любимой, если это действительно она. А Дженни тем временем заходит в метро, садится на поезд и уезжает до конца линии. Выходя, она направляется к автобусной остановке, ловит первый попавшийся и снова едет в какую-то даль. Но вот, она выходить на нужной остановке и еще около километра бежит в сторону цента города. Лису передергивает, когда она понимает, куда же так бежала Дженни и для чего собирала деньги.
Она приходит в крупнейший в Сеуле магазин музыкальных инструментов. Это целая студия, где часто закупались айдолы, и цены здесь были соответствующие. Дженни будто бы куда-то торопится, не осматриваясь, проходит в отдел с гитарами и тут же находит ту самую. Черную, украшенную серебристыми молниями, блистающую на свету. Она еще раз сверяется с фотографией на телефоне, убеждается, что это нужная гитара, и даже на цену не смотрит. Наверное, еще никто здесь не делал покупки так быстро. Словно ей больше никогда бы не понадобилось ни цента...
Дженни возвращается домой. Что-то царапает на чехле новой гитары. И все время повторяет, повторяет три слова хриплым, уставшим голосом:
— Прости, Лисенок, прости меня, пожалуйста, прости, прости, прости меня, прости, пожалуйста, прости...
И тут Лиса поняла: Дженни планировала это. Планировала с самого первого дня и знала, что так произойдет. Может быть, валяясь целыми днями в кровати, не проводя время с Лисой, она готовила её к тому, что рано или поздно произойдет.
Она тянула до последнего. Ей было бы намного проще покончить с собой сразу же, да только она все откладывала и откладывала... И от этого же мучилась. Её терзало безнадежье, пытало бедную душу, которая изнутри давно умерла, сгнила и оставила лишь оболочку. Прежняя Дженни давно умерла вместе с белоснежными ангельскими крыльями.
Где твои крылья, которые нравились мне?
Девушка раздевается, и Лисе предстает вид на израненное тело. Наивная Лиса проверяла лишь запястья: да, они в последнее время были чистыми, да только под грудью и на ребрах живого места не оставалось. Дженни залезает в ванну. Включает кипяток. Обнимает себя за локти и вскрикивает, что Лиса даже дергается. Дженни бьет край ванной, бьет кулаком в стену, бьет себя по коленкам. Лиса думала, что видела самые ужасные проявления её болезни, но это — впервые. И девушка ощущает, как после каждого удара Дженни у нее на сердце тоже появляется кровоточащая ранка.
Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене
И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине
Мне хочется плакать от боли или забыться во сне
Где твои крылья, которые так нравились мне?
В последние дни Дженни чувствовала себя замкнутой в адском кругу. Если не принимать таблетки, депрессия атакует с тройной силой и она вообще никогда с кровати встать не сможет. Если же продолжать пить лекарства, то побочные эффекты также не пощадят и без того несчастную девушку. А толку от них все равно почти не было.
Дженни ходила по этому кругу, чувствовала головокружение и тошноту, но и сойти с него не могла. Она видела лишь один выход. Она мечтала закончить все это.
Эти чувства, то место, где Лиса сейчас находится, что бы это ни было — самое отвратительное, что только может быть. Она будет смотреть, как её любимая умирает, как её прекрасное тело истекает алой кровью. И ничего не сможет сделать. Самое ужасное чувство — безысходность. Лиса не понимает, что происходит, но знает, что все это нереально. Дженни умерла. И ей никак нельзя помочь.
Дженни всегда боялась бога. Боялась смерти. Боялась крови. Но когда все страхи смешались воедино, хрупкая человеческая душа не выдержала. Дрожащие губы с трудом прошептали «Прощай».
Дженни не нарушала божью волю. Дженни не убивала себя. Её убила жестокость. Несправедливость. Людское равнодушие. Она лишь помогла свершиться тому, что должно было случиться.
Один взмах ножа убил ангела. Жалкие миллиметры все решили.
Лиса хотела кричать, но не успела: со взмахом ножа её накрыла тьма и разум опустел.
***
Лиса очнулась резко, неожиданно как для нее самой, так и для персонала больницы. Осознание пришло быстро: события прошедшего дня обрушились на беззащитную девушку. Кровь. Слезы. Боль в сердце. Гребаный сон. Лиса сжимает простынь, впивается ногтями в ладошку, раздирает кожу рук и плачет, все время плачет, не обращая внимания ни на что и ни на кого. Она хочет к Дженни, хочет её обнять, хочет к ней...
И пропадает в миллионах навек
Когда-то самый дорогой человек...
Тот сон был слишком реальным. Она помнила все: каждую мельчайшую деталь, окровавленные руки, нож, крики, слезы, синяки на костяшках пальцев. Перед глазами вставала белая пелена.
Правда, слишком глубокая рана
Забывать друг друга пора нам...
Она уже скучала. Скучала по её смеху, её особенному запаху, по пухлым щечкам, что лишь увеличивались, когда та улыбалась. Её улыбка... Самая прекрасная улыбка на свете.
Лиса знала, что будет скучать всегда. Эта боль никогда не уйдет. Дженни решила уйти, не попрощавшись, не поцеловав в лоб в последний раз, не обняв напоследок. Наверное, это единственный её эгоистичный поступок по отношению к Лисе. Но какой... Своим уходом она подталкивала Лису к той самой бездне, в которой проводила свои последние дни, пока не напоролась на долгожданное дно.
— Лалиса? — в палате появляется белое пятнышко, а имя разносится по комнате сладким певчим голосом. Лиса не видит её, но понимает, что это какая-то медсестра, либо же недавно прибывший интерн. В любом случае, это неважно. Но пятнышко однако не глупое: увидев истерику, незнакомка протягивает Лисе стакан воды, но ближе подойти даже не пытается. — Кажется, это ваше. — девушка протягивает сложенный листочек бумаги, удаляясь из комнаты, — Кнопка вызова медсестры находится справа. Вы можете вызвать меня в любое время, если понадобится помощь.
Лиса разворачивает листочек и заливается слезами еще больше, когда узнает почерк.
Дорогая Лили! Если ты читаешь это, то мне стоит извиниться перед тобой.Надеюсь, ты меня уже возненавидела. Пожалуйста, прости меня: за каждую смытую в унитаз таблетку, за все те дни, когда ты пыталась помочь мне, а я лишь грубила в ответ. И за этот поступок... Лили, любимая, ты достойна лучшей жизни. Тебе сложно пережить мою смерть, но твоя жизнь обретет новые краски, когда ты сделаешь это. У тебя будут появляться новые люди, ты будешь любить, сиять своим счастьем. Я знаю это сейчас, где бы ни находилась. Я знала это каждый миг, который ты посвящала мне. Я всегда это знала.
Я навсегда останусь с тобой. Но теперь я буду высокой ноткой на твоей новой гитаре. Я буду теплом шерстяных носков, что согреют твои ножки холодной зимой. Я буду ветром, что подгонит тебя на новые свершения, на совершенно иную жизнь, о которой ты всегда мечтала.
Послушай меня, этот мир прекрасен, но со мной он обошелся жестоко. Я устала мучиться, устала потухать у тебя на глазах, устала врать тебе день за днем о том, что все в порядке. Я не была в порядке. Я никогда не была в порядке.
Ну а тебе суждено наслаждаться каждым мгновением. Тебе суждено продолжать блистать и озарять своим светом миллиарды живых сердец, а не одно мертвое. Пожалуйста, цени данное тебе время, цени каждый миг, цени и благодари за все хорошее и плохое. Потому что ты достойна всего. Ты достойна остаться здесь.
Если увидишь яркую звездочку на небе, знай — это я сияю, сияю лишь для тебя.
Прощай, моя милая Лили.
Твой ангел.
Внизу было написано еще что-то о благотворительном пожертвовании органов и кремации, да только Лиса не могла больше принимать информацию. В голове только и крутилось «Дженни... Дженни зачем Дженни не надо, Дженни я люблю тебя... Я всегда буду любить тебя, Дженни».
И тут она не выдержала. Она взвыла отчаянным воплем, воплем безысходности, воплем самого несчастного человека на планете. Она била кулаками плитку на стенах, била себя по голове, орала, рыдала, ломала эту гребаную кровать до крови на костяшках ладоней и отвратительных синяков на тех же местах. Она чувствовала вину, она должна была помочь, но она и пыталась помочь, она делала все, чтобы помочь. Почему Дженни не приняла эту помощь? Почему она так безжалостно ушла...
Лиса не слышит, как к ней в палату врываются люди в белых халатах. Не чувствует и не замечает, как засыпает в скором времени после укола снотворного. Лишь в полудреме улавливает ласковый голос, что успокоить пытается и напевает какую-то колыбельную едва ли не шепотом. Ей хотелось бы, чтобы это была Дженни. Ей хотелось бы принять незнакомку за Дженни. Но Дженни незаменима. Её голос не заменит ни одна смазливая певичка певичка в этом чертовом мире.
***
Лиса с трудом открывает глаза. Девушка чувствует пустоту как в голове, так и в сердце. Столько эмоций было выброшено в последние дни, столько боли, столько тяжелых осознаний. Лиса не была готова, несмотря на предпосылки. К такому невозможно было быть готовой. Но как только глаза более-менее приспособились к этому миру, в сердце снова вернулись крупицы невысказанных слов.
Ведь сверху вниз на беззащитную Лили смотрела её мать.
Лиса вмиг почувствовала себя крохой, что лежала в кровати и слушала мамин успокаивающий голос. Женщина присела на край кровати и не успела сказать ни слова, как Лиса крепко обняла её и уткнулась в плечо.
— Лили, ты не знаешь, как сильно она страдала на самом деле. Это её выбор. Она теперь свободна. Помнишь сказки о ангелах? — Женщина ласково поглаживала дочь по голове. — Она теперь на облаках, будет наблюдать за тобой. Будет защищать тебя.
— У нее и при жизни это неплохо получалось, мамуль. Да и ты ведь знаешь, что я не верю во всю эту ересь.
— Может быть, ты захочешь сыграть? — женщина разбавляет тяжелый разговор, протягивая Лисе черную электрическую гитару с серебряными вкраплениями. Лиса не хочет этого делать. Она одновременно любит и ненавидит этот проклятый инструмент, да только руки не слушаются и инстинктивно тянутся к металлу. Пальцы располагаются на ладах, перебирают струны, и убийственная тишина в палате пронзается резкой высокой нотой.
Я буду высокой ноткой на твоей новой гитаре...
С каждой сыгранной нотой, с каждым звуком Лиса чувствует, как её любимая пытается с ней поговорить. Как будто бы гитара играет сама по себе, но мелодия получается необычайно резкой и даже жутковатой. Лиса не перестает играть, когда слезы льются из глаз прямо на ладони, прямо на струны. Когда они уже закончатся? Будет ли им конец?
— Прошу прощения? — проходит черт знает сколько времени, пока уже знакомый певчий голосок не врывается в палату, и Лиса, наконец, узнает, кому он принадлежит. Белокурая девица на вид лет двадцати в белом халате и с документами в руках появляется в палате. — Мне нужно забрать мисс Манобан на прием к психологу.
Лиса хотела бы съязвить, возразить и по-детски устроить истерику, но строгий материнский взгляд заставляет пойти за молодой медсестрой. Медленно шагая, девушки направляются в отделение психиатрии, пока Лиса не решается на немаловажный вопрос.
— Дж... — имя до сих пор гулким эхом застряло в ушах. Лиса сглатывает тяжелый ком в груди, прежде чем продолжить, — Она просила кремировать тело и пожертвовать органы на благотворительность.
— Тогда придется оформлять гору документов и делать кучу волокиты с бумажными работами, — поясняет медсестра, — Не думаю, что это именно то, что вам сейчас нужно.
— Верно подмечено. Но я обязана сделать все так, как она бы этого хотела. Я должна исполнить её последнее желание, — Лисе так тянет нагрубить кому-нибудь, съязвить, привлечь внимание к страдающему сердцу. И хоть она понимает, что молодая девушка здесь не причем, это желание контролировать не может. — И да, я пока что не на пенсии, чтобы обращаться ко мне на «вы».
— Ну-у, тогда слушай меня, Лиса, — девушка уставилась на нее, сделав акцент на имени. — Я уверена, что её последним желанием было твое счастье. Она точно не хотела, чтобы ты ставила крест на себе. Нужно продолжать жить, хотя сейчас это кажется невозможным.
— Невыносимо.
— Именно. И эта чертова пословица про время не работает. Гребаное время ни черта не лечит — оно лишь уносит тебя в вихрь других проблем, эмоций, переживаний, радостей. Этот вихрь и есть жизнь. Но излечить тебя может одна простая вещь. И имя ей — принятие. Рано или поздно ты смиришься. Просто... Дай себе время.
Лиса смотрела на нее одновременно грозным и доверительным взглядом. То, что блондинка была неравнодушна к её будущей судьбе Лиса видела сразу. И то, что она также пережила смерть близкого человека — тоже.
— Какого черта ты лезешь не в свои дела?
— Если бы я хотела лезть в твои дела, то прочитала бы предсмертную записку, или прошерстила бы весь интернет чтобы узнать её имя. Я лишь интерн и будущий психотерапевт, и мой долг — помочь тебе настолько, насколько я способна. Но признайся, тебе ведь стало хоть немного легче?
Лиса не знала, что и ответить, однако глубоко внутри была благодарна девушке. Но показать этого не получалось. Ей тяжело вести себя нормально после произошедшего.
***
Лиса считала дни. Это был восьмой день после.
Лиса исполнила последнюю волю Дженни: в её состоянии было сложно разбираться с бумажками, но она заставляла себя, заставляла читать мелкий шрифт и подписывать документы, даже если это казалось тяжелейшей работой на планете.
Отдавать органы любимой. Отдавать тело любимой на кремацию.
Все эти дни она жила с мамой, ведь в материнских объятьях было легче переживать утрату. Но когда та уходила, Лисе приходилось в одиночку справляться с сотнями переживаний, слезами, сожалениями о прошлом и ностальгией. Последнее выносилось тяжелее всего. Только сейчас Лиса поняла полное значение этого слова, сколько боли может оно в себя вместить. Слишком многое напоминало о Дженни. Знакомая дорога в сторону мостика с уточками, которых они с Дженни больше не покормят, аромат свежего хлеба, который Дженни больше не почувствует. Весь этот мир, в котором нет больше места Дженни, сама Лиса, которая без неё чувствовала себя неполноценной.
Дженни больше не приготовит её горячий чай
Не заплетет аккуратные косички
Не научит очередному нелепому танцу
Не озарит квартиру бархатным голосом, подпевая тяжелому року.
Лиса прокручивает эти мысли каждый день, как заезженный надоевший фильм, от которого тошнит до жути и который успела возненавидеть, но все равно смотрит, смотрит, смотрит...
Лиса возвращается из морга с баночкой в сумке. Баночкой праха. Праха её ангела. Она старается быть незаметной, закрывать опухшее лицо, заплаканные потухшие глаза. А погода все такая же пасмурная, словно в тот самый день, словно все повторяется, как чертово колесо крутится по кругу. Лиса переходит на другую улицу, как вдруг шум сразу нескольких сигналок ударяет в уши противным писком: машину слева слишком сильно заносит, в то время как вторая несется прямо на неё и не успевает тормозить.
Лиса стояла именно там, где они должны были столкнуться.
Девушку пронзил животный страх, сердце заболело и словно парализовало тело.
Она успевает лишь упасть на колени и закрыть руками голову.
Между ней и смертельным столкновением остаются считанные сантиметры. Считанные сантиметры решают все.
Шок поражает колени и локти, Лиса вскрикивает насколько это возможно. Секунду назад она мысленно попрощалась с жизнью и приготовилась воссоединиться с Дженни. В ушах остается чертовый писк сигналок, в глазах — гора металла, а вокруг бегают люди, неравнодушные прохожие, пытающиеся помочь. Какой-то мужчина оттаскивает её на асфальт, за несколько минут приезжает скорая, осматривает дрожащую, испуганную до боли в сердце и белой пенены перед глазами девушку.
Она отделалась испугом. Обычным. Гребаным. Испугом.
Лиса, еле как передвигая ногами, возвращается домой. Сердце до сих пор колит. В ушах до сих пор пищит. Руки до сих пор трясутся как у последнего алкоголика. У неё даже не получается заплакать.
Она достает из сумки баночку с серым порошком. Когда-то эта жалкая куча праха была любовью всей её жизни. Она была её ангелом. Она до сих пор остается её ангелом, иначе как объяснить произошедшее по пути домой?
Дженни её уберегла. Она продолжала её беречь даже после смерти.
— Спасибо. Спасибо, мой ангел, — Лиса ложится на бок, прижимая к сердцу чертову баночку. Заплакать не получается.
Лиса проваливается в сон.
***
Лиса просыпается в комнате с закругленным потолком, вымощенным стеклами, и белым мраморным полом. Она оглядывается вокруг, зовет кого-нибудь, но слышит лишь собственное эхо в огромном помещении. Но несмотря на странность событий, ей спокойно. Безумие, не так ли? Может быть, голову Лиса действительно потеряла, ведь под действием умиротворения даже не думала о Дженни, не думала о том, что была на волоске от смерти, о том, что её жизнь разделилась на до и после.
Кажется, что Лиса умерла от разрыва сердца. Теперь ей глубоко безразлично это гребаное место, чем бы оно ни было. Лиса проверяет, может ли её рука пройти сквозь пол, и лишь ударяется костяшками о раздражающий белый мрамор. Значит она не призрак, как это было в прошлый раз, но и на сон это не похоже, ведь она чувствует боль от удара рукой. Какого черта здесь творится?
— Лиса! — окликает девушку до боли знакомый голос. Лиса оборачивается, и в этот момент сердце действительно разрывается. Перед ней девушка в прекрасных белых одеяниях, с сияющим нимбом над головой и чистой бледной кожей. Перед ней девушка с прекрасной милой улыбкой.
Перед ней стояла Дженни.
— Дженни! — Лиса кричит, орет во весь голос, но боли в связках не чувствует. Бежит, падает в её объятья: теперь она может её трогать. На запястьях Дженни нет ни единого шрама.
Лиса плачет. Лиса просит унести её с собой, куда бы Дженни не собиралась. Просит остаться с ней подольше, хотя бы просто вот так вот помолчать, снова ощутить, как родные ладони поглаживают по спине, отгораживая крошку Лили от жестокости мира.
Дженни взяла её ладони в свои, и их лбы сомкнулись. Лиса не хотела мириться со смертью своего ангела. Но Дженни больше не чувствовала вины, не чувствовала ничего, кроме свободы и тепла. И решила поделиться этим теплом с любимой в последний раз: Лиса вдруг почувствовала легкую щекотку на спине. Вскоре тепло между ними усиливалось, иногда даже становилось жарко, а слезы из глаз Лисы постепенно перестали литься. Когда она, наконец, полностью пришла в себя, то поняла, что находится будто бы в белом коконе.
Дженни обнимала её крыльями.
Каждое её прикосновение, каждое сказанное слово, её запах и пушистые крылья — все было таким родным, таким незабвенным и успокаивающим. Это действовало, словно лекарство от всех болезней, в том числе и от вселенского масштаба стресса, что пришлось пережить буквально за неделю. В этой тишине Лиса чувствует себя спокойно.
Сейчас ей не страшно.
— Ты знаешь, где мы? — бархатный голос ласково прозвучал над ухом. — Это что-то похожее на портал... посмотри наверх, в самый центр крыши, — Дженни указывает пальцем вверх, — Видишь свет? Это проход туда, откуда нет пути обратно. Но только у меня есть крылья, только я могу пройти туда. И я должна пройти туда. Ты просто спишь...
— Я готова вырвать тебе крылья прямо сейчас.
Дженни грустно вздохнула и опустила взгляд в пол.
— Лисенок, послушай меня, — Дженни заботливо вытерла остатки слезинок с чужих глаз. — Я... не хочу больше извиняться перед тобой и объяснять, что все случилось так, как должно было случиться. Все было в записке. Вместо этого я скажу тебе спасибо за каждый наш с тобой день, за твое беспокойство обо мне, за все попытки вытянуть меня из бездонной ямы. Мне жаль, что я не оправдала ожидан...
— Это мне нужно сказать спасибо, Дженни. Ты укрывала меня своими крыльями, защищала от боли и травм, помогала оставаться собой в этой гребаной взрослой жизни. Почему ты приснилась именно сейчас? Ты спасла меня от аварии, да? Будешь ли ты приходить ко мне еще, и как часто?
— Т-ш-ш! — Дженни приставила указательный палец к чужому рту, — У нас не так много времени. Мне нужно было слегка тебя напугать. Я позвала тебя сюда, чтобы попрощаться. Я уйду, как только пробьет двенадцать. Лиса, ты можешь забыть этот сон, но запомни одно: тебе нужно креститься в течение тридцати одного дня с этого момента. Это очень важно.
— Ты не ответила на мои вопросы! И почему ты так любишь неожиданно уходить?
— От матери досталось, — Пытается пошутить Дженни, замечая, как свет в центре крыши становится все ярче и ярче. Её зовут. Ей нужно лететь.
— Постой! — Лиса на мгновение задерживает её и просил поцеловать в последний раз. Дженни нежным движением заправляет мешавшие волосы за ухо и сокращает расстояние между их губами. Наверное, Лиса — первый человек, которому удалось поцеловать ангела.
— Будь сильной, моя девочка. Не бойся ничего, — со слезами на глазах Дженни прощается и заключает её в объятья. Именно в этот миг колокол бьет двенадцать часов и Дженни взмывает вверх, на всех порах улетая туда, откуда нет пути назад.
— Лети, мой ангел. И не возвращайся.