Глава 6.
Глава 6
Пятница
Тумановых не было дома.
Обычно по утрам я заставала хозяина дома Аркадия Павловича, владельца предприятия, занимающегося расфасовкой и продажей импортного растительного масла и томатной пасты. Чем меньше емкость, тем больше доход, объясняла мне его жена Галина Кузьминична, директор школы.
У этого тихого человека была особенная мужская страсть. Он коллекционировал холодное оружие. Причем коллекционировал серьезно, а не из любви к искусству, как, например, я сама.
Самую лучшую часть коллекции он унаследовал от отца, фронтового полковника, которому удалось вывезти из оккупированной Германии немало ценных экземпляров. Именно поэтому ядро его коллекции составили мечи тевтонских рыцарей. В крестообразной рукояти одного из них хранилась частица святых мощей. К сожалению, неизвестно, чьих именно. Сам меч принадлежал некогда рыцарю по имени Конрад из Тюрингии, который жил в XIII веке. Меч висел на стене, и Аркадий Павлович иногда крестился на него как на распятие.
Был у него и легкий кавалерийский меч, принадлежавший бойцу из армии курфюрста Баварского Альбрехта, датируемый XVI веком. Был еще шестнадцатого же века меч с клеймом «волка» из Пассау. Думаю, Галина Кузьминична понятия не имела, сколько стоят игрушки ее мужа.
А какие красивые у него были кинжалы! Мне больше всего нравился Gnadgott, кинжал милосердия. Немецкой же работы с рукоятью из черного рога, с четырьмя вогнутыми гранями и с гравировкой в виде арабесок. Когда мне позволяли взять его в руки, я испытывала невообразимый подъем настроения и возбуждение, родственное эротическому. Аркадий Павлович всегда смеялся, глядя на выражение моего лица в эти минуты.
19 12345678910111213141516171820212223242526272829303132333435363738394041424344454647484950515253545556575859606162636465
Описание Назад Вперед
Он много рассказывал о холодном оружии. Например, он объяснял мне, что японский меч катана носился с гражданской одеждой и им никогда не делали харакири. Для харакири использовался парный катане меч, который назывался вакидзаси. А воины, носившие доспехи, пользовались мечом, который назывался тати.
Когда сыновья супругов съехали по отдельным квартирам, Аркадий Павлович отвоевал детскую под оружейную комнату. Детская подходила для этих целей главным образом потому, что выходила окнами на север. Прямые солнечные лучи недопустимы в оружейной. Ни в коем случае нельзя проветривать эту комнату, и особенно летом, потому что, если теплый воздух с улицы ворвется в сухое прохладное помещение оружейной, влага из воздуха мгновенно конденсируется и осядет на металл. Поэтому Аркадий Павлович всегда тщательно следил за температурой и влажностью воздуха. Нельзя брать оружие голыми руками: от влажных пальцев появляется ржавчина. А уж что ладони моментально влажнеют, когда берешь его в руки, это я по собственному опыту знаю. Нельзя входить в оружейную с мокрыми волосами или в мокрой одежде. И конечно, нельзя мыть полы водой. Поэтому в оружейной был настелен ковролин, и я убирала там только самым простым пылесосом. Если, несмотря на все предосторожности, ржавчина все-таки образовывалась, Аркадий Павлович намазывал поврежденное место вазелиновым маслом и ждал несколько дней. Любая ржавчина со временем растворяется в масле. Иногда он позволял помогать ему.
Что касается Галины Кузьминичны, то благодаря обширным знакомствам среди административных чиновников, крепкому партийному прошлому и генеральскому характеру ей удалось пробить для своей заурядной в прошлом новостроечной школы шикарное здание с двумя бассейнами, кинозалом, обширной территорией и прочими благами. На блага эти тучами слетелись состоятельные родители. Но родителей – туча, а мест – мало. Возникла необходимость отсева. Но по какому принципу отсевать? Логично было бы по уровню подготовки и успеваемости детей. Но не тут-то было. Отсев проводился по уровню благосостояния, высоты положения и щедрости родителей. От претендующих на эти блага по территориальному праву Галине Кузьминичне удалось отгородиться заступничеством высокого городского начальства. Поговаривали, что в прежние годы она руководила школой в колонии и воспитала немало уголовных авторитетов, которые и поныне были ей благодарны за то, что учила их уму-разуму.
Короче, я терпела эту паучиху из симпатии к милейшему Аркадию Павловичу. Который, хоть и безусловный подкаблучник, сумел разграничить территорию и не пускал жену в свои владения. Обаятельный человек, отличный собеседник, шутник в старом вкусе, он никогда не смотрел на меня свысока, не давал мне понять, что я прислуга, а, напротив, искренне интересовался моими делами, давал мудрые советы и относился почти как к родственнице.
Галина Кузьминична же, несмотря на то что ей ни разу не удалось найти изъян в моей работе, не упускала случая прочесть мне небольшую лекцию или поделиться ценным жизненным опытом. Женщина, безусловно, одаренная, изъяснялась она лапидарно и цветисто, поэтому я находила иногда даже удовольствие в этих ее поучениях. Например, однажды она пересказывала мне случай из своей «педагогической» практики.
Одна новая и не в меру строгая учительница привела в кабинет директора шестиклассника-обормота, сына или внука особо важных людей. Жалоба учительницы состояла в том, что указанный недоросль в ее присутствии громко и неоднократно употребил слово «жопа». Кузьминична провела воспитательную беседу с безобразником и приказала ему отправляться в класс. Когда они остались вдвоем с учительницей, сказала ей: «Что ты, Марья Михайловна, без нужды икру мечешь? Что же, по-твоему, жопа есть, а слова нет?» С тех пор Марья Михайловна перестала беспокоить директора по пустякам.
Квартира Тумановых была невелика и не отличалась изысканностью убранства или сложностью оборудования. Были они спартанцы, люди советской закалки и, хотя имели средства, расширять жилье не собирались. Их взрослые дети жили отдельно, самостоятельно и комфортабельно. Зарплата моя здесь была невелика, и я легко могла взять себе на пятницу кого-нибудь другого, тем более что от предложений не было отбоя. Однако симпатия к Аркадию Павловичу удерживала меня на этом месте.
Сегодня никого не было дома.
В кухне на столе я нашла деньги и записку. Учительским почерком Галина Кузьминична извещала меня о том, что Аркадий Павлович умер от инфаркта. Я могу убрать в квартире и получить расчет. Ключи оставить на столе, дверь захлопнуть. Внизу стоял P. S. «Кажется, Аркаша что-то тебе завещал. Если серьезное – не лезь, отсужу».
Я зашла в оружейную и мысленно попрощалась с сокровищами Аркадия Павловича. Жаль, что он не великий воин прошлого, тогда его любимое оружие положили бы вместе с ним в могилу.
Убирать мне решительно не хотелось. Я отсчитала от оставленной суммы ту часть, которая полагалась за сегодняшний день, и оставила ее на столе вместе с ключами.
Холод и пустота навалились на меня. Со мной это не впервые. Я тысячу раз запрещала себе привязываться к пожилым мужчинам, но всякий раз повторяла ошибку. Я выросла без отца и в каждом добром дяде искала родственную душу. Но они либо пытались перевести отношения в нежелательное для меня русло, либо умирали. Вот как сейчас.
В машине я никак не могла согреться и решить, куда поехать, кому поплакаться.
В итоге я решила отложить слезы на попозже. А вместо них поехать в агентство и посмотреть себе кого-нибудь на пятницу. Агентство наше располагается на Мойке в здании недостроенного театра. Его хозяйка – известная театральная актриса и жена еще более известного актера, секс-символа семидесятых, – открыла этот бизнес довольно давно, одной из первых в городе. Кормит ли он их семью, мне не известно, но офис-менеджер Ира вполне довольна и исправно получает зарплату.
Трафик был чудовищный, и я прорвалась в центр только к двенадцати часам. Я поделилась с Ирой своей бедой. Она меня не поняла, но я на это и не рассчитывала. Зато она на выбор предложила мне три варианта работы по пятницам. Старуха кошатница – мать богатого сына. Американская семья с пятью детьми. Одинокий бизнесмен, поехавший на чистоте. Что поехавший – это Ира добавила от себя. Уж слишком дотошно он выспрашивал про моющие средства, которыми пользуются наши работники.
– Я ему сказала, что средства у нас самые профессиональные, но если его не устроит, то он может предложить свои собственные. Я послала ему по факсу твой список на всякий случай.
Сражаться с бесконечной кошачьей шерстью или подтирать детские сюрпризы мне, особенно в моем теперешнем настроении, не хотелось. Я решила остановиться на бизнесмене.
Однако добрая Ира вселила в меня сомнения.
– Будь осторожна, может, он маньяк какой.
– Почему?
– Не может нормальный мужчина настолько зависать на чистоте.
– Ну почему, может, у него бывшая жена была неряхой и теперь он хочет за свои деньги получить идеальный порядок. Что в этом странного? Вполне нормально. Какая у него площадь?
– Двести метров: спальня, совмещенная ванная двадцать метров, гардеробная, кабинет с видео– и фотоаппаратурой, но ее трогать не надо, аппаратуру он сам обихаживает, гостевой туалет, гостиная, кухня, еще одна комната, где хранится требующая ухода коллекция обуви, ну и там прихожая, кладовка для пылесоса. Он хотел бы два раза в неделю. Говорю же – маньяк.
– Отделка из какого материала? Если нержавейка – то откажусь.
– Давай я наберу, а ты сама спроси, что хочешь. Здравствуйте. Из агентства «Алиса» вас беспокоят. У нашего работника есть к вам ряд вопросов, можете ответить? Хорошо. Извините. Во сколько нам перезвонить? Спасибо.
И она протянула мне бумажку, на которой было написано: «Гостев Глеб Сергеевич. 999-00-99».
– Позвони после двух. У него переговоры.
– Сколько, ты говоришь, у кошатницы кошек?
– Шесть. – Ира не поняла перехода темы.
– А площадь какая?
– Девяносто.
– Беру. – Я взяла со стола листок с данными старушки и устремилась на выход.
– А бизнесмен? – спросила Ирина.
– Маньяк, – ответила я и поехала смотреть на кошек.
Анна Витальевна всю жизнь прожила на Покровской площади. Только дважды покидала она это место. В 1942-м, когда ее вместе с двумя младшими сестрами вывезли по Дороге жизни на Урал. И в 1977-м, когда дом, в котором она родилась, и в который вернулась в 1945-м к матери в перенаселенную, но дружелюбную коммуналку, поставили на капитальный ремонт. У нее был выбор: получить маленькую, но отдельную однокомнатную квартиру в новостройке вместе с взрослым сыном или переждать год в резервном фонде и вернуться в отремонтированную, но не отдельную прежнюю квартиру. Она выбрала последнее, хотя девять из десяти женщин, оказавшись на ее месте, поступили бы иначе.
От некогда генеральской квартиры на втором этаже трехэтажного дома с потолками пять двадцать и парадной, в которую мог въехать гренадер на коне и в высокой форменной шапке, отрезали половину. Вход в другую половину сделали с черной лестницы во дворе. От прежних, как попало разгороженных в двадцатые годы во время «уплотнения» одиннадцати комнат осталось только четыре. Две смежные из них после ремонта достались Анне Витальевне и ее сыну, в две другие вселили семьи лимитчиков.
Ленинградцев, как и москвичей, не пощадил квартирный вопрос, и следующие пятнадцать лет Анна Витальевна прожила в осадном положении на самой страшной из войн – коммунальной, начавшейся из непримиримой классовой вражды, которую почувствовали новые соседи, едва увидев их с сыном. Предками Анны Витальевны были нормальные петербургские мещане. Откуда, казалось бы, взялась такая ненависть? Тем не менее, что такое карающая рука пролетариата, Анна Витальевна знала не понаслышке. Холодильник и электроплитка в комнате, ночной горшок, по четыре замка на каждой комнатной двери – это лишь материальные приметы того постоянного стресса, в котором находилась бедная женщина.
Однако ее сын Александр Александрович придерживался другого мнения. «Если бы не вечная война с этими сукиными детьми, я бы остался тщедушным скрипачом с перхотью, неустроенной личной жизнью и без гроша в кармане».
Не утратив врожденной интеллигентности, он научился противостоять, отстаивать свои права, не только словом, но и кулаком. Характер его набрал силу, нервы закалились и обрели прочность. В результате он добился больших успехов в бизнесе и в начале девяностых переехал в самый престижный на тот момент Толстовский дом на Фонтанке, а прежним своим врагам, по усмешке судьбы, купил по приличной квартире в новостройках. Как любой скот, они понимали только силу и, отдавая должное его новым возможностям, съехали без проблем.
Анна Витальевна осталась одна. В квартире ее сделали ремонт, снесли оставшиеся перегородки, и теперь у нее было всего две, но огромные комнаты. Одна светлая с видом на площадь и другая, потемнее, – во двор. После стольких лет нежелательного общения Анна Витальевна отнюдь не тяготилась одиночеством и принимала его как награду за честно прожитую жизнь.
Она всегда любила кошек. До капремонта в их квартире всегда обитало две-три. После – не могла отдаться этой своей страсти, ведь у нее имелись Соседи. Перспектива увидеть своего питомца отравленным или без глаз была выше ее сил. И теперь она с лихвой отыгралась за вынужденную разлуку с любимыми животными.
Кошек оказалось не шесть, а десять, потому что одна из них на днях принесла четырех котят.
«Котики примиряют меня с действительностью. Они созданы для красоты и радости».
Но не только кошки грели душу моей новой клиентки.
Собственно, главным, что удерживало ее в этом неблагоустроенном районе, заселенном опустившимися подобиями ее выбывших соседей, были Морской Никольский собор и Мариинский театр. Бортнянский и балет.
Вначале, в семидесятые годы, Анна Витальевна посещала церковные службы ради прекрасных мелодий Бортнянского, украшенных вдохновенным пением подрабатывавших здесь мариинских хористов, а иногда и солистов. Священник был для нее лишь участником неизбежного, но непонятного представления.
И вот однажды с ней произошел такой случай. Некая пожилая дама во время службы хриплым голосом стала довольно громко подпевать. Она хорошо знала текст молитвы, однако фальшивое ее пение заглушало ангельские льющиеся с хоров голоса.
– Нельзя ли потише, вы мешаете слушать! – возмутилась Анна Витальевна.
– А вы не на концерте, – ответила пожилая дама, но все же отошла подальше.
И Анну Витальевну поразила мысль, что пение, ради которого она приходит сюда каждое воскресенье, на самом деле только вспомогательная часть чего-то большого и важного, с чем так яростно боролись, но уничтожить не смогли. Доказательством тому были этот прекрасный собор, этот молодой священник, эти немногочисленные, но верные люди, которых она встречала здесь регулярно.
Так Анна Витальевна стала православной христианкой.
О балете мы условились поговорить в следующий раз.
Все-таки для любительницы одиночества Анна Витальевна была чрезвычайно словоохотлива.
Шел третий час дня. Я решила отправиться домой, пообедать и заказать по Интернету какой-нибудь американский справочник по уборке помещений, в которых содержатся домашние животные. Что касается необходимых антиаллергенных моющих средств, то их тоже можно заказать по Интернету. Если, конечно, одобрит этот самый Александр Александрович.
Журчащая правильная речь моей новой клиентки чудесным образом развеяла мою утреннюю тоску, и я задумалась о том, что же такое мог мне оставить Аркадий Павлович, Царство ему Небесное. Но он никогда ни о чем подобном мне не говорил, поэтому мне оставалось только теряться в догадках.
* * *
Я немедленно позвонила Кораблевой. Как я только жила без нее все эти годы? Когда она ответила, я сообразила, что сейчас мне будет уже не отмазаться от рассказа о Глебе. Но было поздно.
Мы встретились в давешнем японском заведении. Кораблева держалась как-то холодно, и, хотя мне было невесело, пришлось долго смешить ее и пересказывать приколы про своих старых и новых клиентов, чтобы она начала улыбаться.
– Ну все, не тяни, откуда ты знаешь Гостева? – наконец спросила она.
И я поняла, что в холодности, с какой она меня встретила, была большая доля чего-то личного с ее стороны.
Неужели она в него влюблена? Бедный Джеймс. Хотя чему тут удивляться.
Я в двух словах поведала ей о нашем знакомстве в Quazi, умолчав о его замечании по поводу моего жакета, о давенпорте и о его вечернем визите. Рассказала только про костюм и продавщицу, про «показ» тоже ничего не говорила. Потом не удержалась и вывалила на нее историю про Петрова. И в последнюю очередь то, о чем, собственно, хотела поговорить: Аркадий Павлович и предложение Сологуб.
К сожалению, Кораблева ничуть не заинтересовалась историей про неведомое наследство, а идею Сологуб она раскритиковала в пух и прах.
– Какая чепуха, кому интересно про твою дурацкую уборку?!
Про Петрова сказала, что всегда видела его насквозь.
Единственная тема, которая ее сегодня занимала, это Глеб Гостев.
Я чувствовала, что опять теряю лучшую подругу, и опять из-за мужика. Нужно было срочно спасать отношения.
Глеб, конечно, положа руку на сердце, стоит подруги, но это в случае серьезной перспективы. Между нами же не было ничего серьезного. Да, я впадаю в ступор, когда его вижу, но он пока ни разу этим не воспользовался, и даже не похоже, что он об этом догадывается. Я, безусловно, для чего-то ему нужна, он проводит надо мной какой-то эксперимент, иначе зачем все эти подарки, которые, кстати, легко вернуть. Но все это несерьезно. Поэтому нужно срочно оптимизировать отношения с Кораблевой, убедить ее, что я совершенно не претендую на этого злосчастного красавчика. Или претендую?
Кораблева молчала, на лице ее отражалось борение чувств. Наконец она что-то решила.
– Ладно, – сказала она, – я уже просила недавно у тебя прощения за то, что вела себя как сука… Ты сейчас одна. Он явно в тебе заинтересован. Не хочется снова давать повод, тем более что мой поезд давно ушел.
Она глотнула лотосового чая, пока я запихивала в рот суши с острым лососем.
– У меня с Гостевым назревал роман. Он вел себя неординарно. Никаких обычных мужских разводок. Если бы я не слышала о нем разные истории, то подумала бы, что он голубой.
Как это знакомо, подумала я.
– Я тогда пыталась создать свой бизнес и сильно попала на деньги. Нужна была крупная сумма, он мне занял. Он на нью-йоркской бирже играет, если ты еще не знаешь. Не сам, конечно, через брокера, но летает туда каждые две недели. Я была влюблена в него как кошка. Домогалась, как только умела, но он смеялся и говорил, что еще не время. Потом намекнул, что хочет деньги назад. А у меня их нет. И тогда он предложил мне одну аферу, результатом которой стала вся моя нынешняя жизнь.
Мы поехали с ним в Париж. Там он открыл мне счет в банке на сумму четыре тысячи сто евро. «Четыре тысячи нам понадобятся, а сто – чтобы счет сохранился», – сказал Гостев. После этого он отправил меня в банк с указанием выписать чек на четыре тысячи евро. С этим чеком я пришла в кафе, где он меня ждал. Ты его, наверное, уже раскусила, он – темнила. И мне он тоже ничего не объяснял, просто говорил, что делать. Я была ему должна и потому не выпендривалась.
Была пятница.
Погода, как сейчас помню, была солнечная, но ветреная, кафе было уличное, прямо на набережной. На лавочке неподалеку дремала пьяная старуха вьетнамка. Он взял у меня чек, смял его и, ничего не говоря, бросил прямо мне в капуччино. В ладоши похлопал от радости, вот, мол, сразу попал, не забыли ручки, как в школьные годы в баскетбол играли. Я завизжала, давай чек пальцами хватать, а кофе горячий, обожглась, чашку опрокинула. А он хохочет. Вот мудак, думаю. Эти четыре тысячи тоже на меня повесит. А чеки выписывают на тонкой, сильно мелованной бумаге, поэтому она почти не намокла, только я этого тогда не знала. Налетел порыв ветра и покатил мой чек сначала по столу, потом по мостовой, я за ним, «держи его» кричу. А он опять смеется. Вытянул ножищу свою длинную, топ – и припечатал чек к земле. «Поймал», – говорит. Я подбежала, чек схватила. Расправляла его и так и сяк. Все равно мятый, с пятнами, ужасно подозрительный чек. Он посмотрел. «Отлично, – говорит, – то, что нужно». Я в полной панике: кому нужно, зачем нужно? Он посмотрел на часы, было четыре часа пополудни.
– Пора.
И мы отправились в ближайший ювелирный магазин. Не слишком большой. Скорее маленький. У дверей он мне сказал следующее:
– Сейчас вы зайдете в магазин, – всегда на «вы» со мной, до сих пор, – в третьей витрине слева лежит браслет с бриллиантами, который стоит ровно четыре тысячи евро, вы его купите, расплатившись этим чеком, и вернетесь сюда.
В третьей витрине слева действительно лежал браслет стоимостью четыре тысячи евро. Я прошлась для приличия вдоль витрин, заглянула в каждую. И когда продавщица, бледная женщина средних лет, предложила мне помощь, я попыталась ей объяснить, что ищу браслет. Она извинилась и позвала кого-то. На зов вышел мужчина.
Муж или хозяин, который сносно говорил и понимал по-английски и сразу стал со мной очень мило флиртовать. Я выбрала браслет, он был очень доволен, на дефекты чека не обратил внимания. Однако на них обратила внимание бледная женщина, которая с осуждением взирала от окна на наш щебет. Несмотря на ее неудовольствие, мы с хозяином расстались очень довольные друг другом. Когда я вышла, Глеба нигде не было видно. Я заметила его только тогда, когда водитель такси, в котором он сидел, несколько раз мне просигналил.
Когда я села в такси, Глеб приказал водителю ехать, как я поняла, куда-то в район Порт-Орлеан. Там мы вышли, Глеб снова посмотрел на часы, было пять часов и две минуты. Сказав сакраментальное «пора», он указал мне на другой ювелирный магазин.
– Сейчас вы пойдете в этот магазин, там говорят по-английски, и предложите купить у вас этот браслет за три тысячи евро. Кивните в знак того, что вы поняли.
Я кивнула.
– Впрочем, подождите, требуется пара штрихов.
Он подвел меня к фонтану и без предупреждения облил мои волосы и лицо водой. От неожиданности и возмущения я чуть не заплакала.
– Теперь приведите себя в порядок.
С утра я полтора часа наводила красоту. В первую очередь, конечно, чтобы нравиться Глебу, но и для того, чтобы нормально выглядеть. С собой в сумочке у меня был только самый примитивный набор необходимых средств и простая расческа. Поэтому мой новый вид восторга у меня не вызывал.
– Так лучше, – сказал Глеб.
Я не стала переспрашивать, лучше так вообще или лучше для нашего дела. Потому что очень злилась на него.
– Вы уверены, что они покупают драгоценности с рук? – спросила я Глеба.
– Уверен, дерзайте.
И он как-то странно улыбнулся.
Если бы я в тот момент знала, какие силки он мне расставил, дала бы ему в морду. Но я ни о чем не догадывалась.
И понеслось.
Я вошла в магазин, там были две женщины. Одна моих лет, другая лет на десять старше. Я предложила им купить у меня браслет и положила его перед ними на прилавок. Поскольку никаких указаний от Глеба мне не поступало, браслет был в упаковке и с чеком магазина, в котором я его купила час тому назад. В ответ на их недоуменные взгляды я стала объяснять, что за последний час у меня сильно изменились обстоятельства и мне очень нужны наличные деньги, поэтому я предлагаю такую низкую цену. Желание совершить выгодную сделку явно боролось у них с боязнью нарушить какие-то правила или обязательства, о которых я не знала, но которые явно существовали, иначе о чем бы им думать. Сегодня купили за три, завтра продали за те самые четыре, за которые сегодня купила его я. Наконец добросовестность победила, а может быть, чтобы убедиться в подлинности изделия, старшая из продавщиц открыла телефонный справочник, отыскала там телефон упомянутого магазина и набрала его. На том конце ответили женским голосом.
Они долго и взволнованно переговаривались, косясь на меня, но не объясняя мне ничего.
Я напряглась, когда металлические ставни на дверях и окнах магазина стали опускаться. А через пару минут и вовсе зазвучала полицейская сирена, и в магазин с черного входа вошли двое жандармов и следователь и попросили у меня документы. Документы были.
Я подумала, что мне снится страшный сон. Меня сейчас отвезут в полицию и посадят в жуткий спидозный обезьянник с пьяными бразильскими трансвеститами из Булонского леса. Я была в шоке.
И тут мне объяснили. Продавщица переводила на английский речь, с которой обратился ко мне важный следователь.
Я была недалека от истины, когда строила предположения относительно своего ближайшего будущего. К сожалению, банковский чек, по которому был куплен браслет, вызывает сомнения в подлинности, а банки по пятницам закрываются в пять, поэтому проверить подлинность чека можно будет только в понедельник в девять утра. И, учитывая мою национальную принадлежность, внешний вид и отсутствие постоянного адреса в Париже, они обязаны задержать меня до девяти утра понедельника. Я позвонила Глебу, описала ситуацию. Стала плакать и жаловаться, что меня хотят посадить в тюрьму и что ему надо срочно приехать и выкупить меня.
Он посмеялся надо мной, ответил, что все идет по плану и что у него тоже все хорошо, что он собирается в Опера Гарнье на «Турандот» Пуччини.
– Вы ведь не любительница оперы.
– Отнюдь, – ответила я, и он отключился.
Наручники на меня надевать не стали, просто посадили в полицейский «рено» и привезли в участок. Булонский лес, видимо, относился к другому полицейскому участку, потому что в этом было тихо и пусто. Я расписалась в трех бумагах. Мне дали чистое постельное белье, разрешили воспользоваться душем, и я легла спать в одиночном блоке, отделенном от коридора решеткой, несмотря на то что не было еще и семи вечера.