Глава 6 (2)
А где-то в Опера Гарнье тем временем гасли огни огромной люстры, которую некогда уронил на головы беспечных парижан Призрак оперы, пахло духами и старыми деньгами, а не хлоркой и подгоревшей фасолью.
Выходные мои прошли безрадостно. Никто меня не трогал, но и развлечься было нечем, потому что вновь прибывшие не говорили ни на каком языке, кроме французского, и общения не получалось.
В субботу и воскресенье Глеб исправно навещал меня, приносил еду, но сделать попытку выкупить меня под залог или еще как-нибудь – хрен их знает, как тут у них полагается, – даже и не думал.
– Все будет хорошо, – говорил он мне, – наш чек подлинный?
– Подлинный, – всхлипывала я.
– Значит, в понедельник отпустят.
– Но может быть, можно сегодня?
– Сегодня нельзя, – рассердился Гостев и ушел.
* * *
В понедельник Глеб пришел за мной ровно к девяти утра вместе с таким же высоким и почти таким же красивым мужчиной, моим адвокатом. Меня привели в кабинет следователя, который в присутствии Глеба, моего адвоката и своего помощника позвонил в банк, где ему разъяснили, что чек абсолютно платежеспособный и не может вызывать никаких вопросов как средство оплаты.
Полицейский покраснел, но не потерял лица, адвокат остался разговаривать с ним, а Глеб повез меня в отель, где я приняла душ. Ну, сейчас будет тот самый беспредельный секс, о котором я столько слышала, подумала я. Но опять обломалась. Вместо этого он преподнес мне подарки. Как всегда, шмотки. Он повернут на красивой одежде, и ничто другое его не интересует.
На одной стороне кровати лежал черный костюмчик Issey Miyake, очень красивый, прелестный.
На другой стороне – блузка с лобстером, которую я подарила тебе.
Он предложил мне надеть что-нибудь из того, что он подарил, и поехать завтракать в самый модный на тот момент парижский ресторан.
Я надела Miyake, мы поехали в ресторан, поели. Когда мы вернулись в отель, он объяснил мне суть мероприятия с браслетом. Адвокат, которого он пригласил участвовать в моем деле, – международный специалист по делам о моральном ущербе. Поскольку дело мое сравнительно небольшое и недорогое, он поручил его своему младшему партнеру, тому красивому парню, который приходил в полицию. Он, хоть и англичанин, местные законы знает так же хорошо, как и свои, и имеет соответствующую лицензию.
– Он обещал четыреста тысяч евро морального ущерба с выплатой сразу после суда.
Челюсть моя ударилась о носки туфель.
– Столько магазинам и полиции будут стоить три ночи, которые вы, Кораблева, провели за решеткой. Все дело займет месяц – полтора. Отель оплачен до конца месяца. Вот ваш чек, обналичьте его или получите пластиковую карточку. Если не хватит, займете у адвоката. Его доля десять процентов, переведете мне мои сто пять тысяч долларов, ну а остальное – на ваше усмотрение. Если нужен будет совет по использованию денег – всегда готов его дать.
Он забрал свои чемоданы и уехал в неизвестном направлении.
С адвокатом мы встречались много раз, очень милый, умный, классный парень Джерри. Но я никак не могла расстаться с мыслью о Гостеве и забыла о нем только после того, как проведать Джерри Шеридана в Париж приехал Джеймс Шеридан, его брат-близнец. Все произошло очень быстро. Мы поженились через шесть месяцев. Еще через шесть он получил направление в Петербург. Вот такая история, такая, блин, вечная молодость.
– Ну и теперь у тебя вспыхнуло с новой силой?
– Нет. Я мужа люблю. Просто никак не могу понять, где я прокололась, в какой момент приняла неправильное решение. Я должна была его дожать. Если не в жизнь свою, то уж, по крайней мере, в постель он должен был меня впустить. Самолюбие мое, что называется, уязвлено. И как у него это изящно получилось! С одной стороны, вроде унизил, наказал за что-то, с другой – деньгами закидал. Очень хотелось бы если не реванш взять, то хотя бы разобраться, что к чему.
– Ну и какой у тебя план?
– Действовать через тебя.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, ты будешь его раскручивать и рассказывать мне, что и как, а там, может, видно будет, что у него на уме, что он за баклан такой лапчатый.
– В твоем плане есть слабое звено.
– Какое?
– А если я на него западу или уже запала?
– Ой, только не ври мне, ты однолюбка и будешь носиться со своим вшивым Петровым до самой пенсии. Вон как насчет Таиланда-то раздухарилась.
– Я думала, что ты и внимания не обратила. Но раз ты так, то и я тебе скажу, подруга, без обиняков. Знаю я, где ты прокололась и почему он от тебя уехал.
Кораблева недоверчиво ухмыльнулась, но я почувствовала, что она слушает затаив дыхание.
– Лобстер и Miyake – это был тест. Простенький такой. Ты же сама говоришь, что шмотки для него – это всё. Проверял он, подходишь ты ему или нет. Он, конечно, после твоего приключения в тюрьме мог бы предложить тебе руку и сердце, но ты сделала неправильный выбор. И он просто откупился от тебя, да еще иностранца смазливого подсунул.
– Вот теперь я верю, что ты запала. Только все это – фигня, откуда тебе знать, ты ведь видела его всего два раза.
– Не два.
И я подробно рассказала ей с самого начала все подробности нашего общения с Глебом Гостевым.
– Янушкевич, ты представляешь, что будет, если он узнает, чем ты себе на жизнь зарабатываешь? Ведь он думает, что ты бог знает кто.
– Самое худшее, что он может сделать, это поступить со мной так, как уже поступил с тобой. Исчезнуть из моей жизни. Но мне не будет так больно и обидно, как было тебе. Да, я в каком-то смысле запала, но для меня вся эта история не более чем кино. Я научилась жить в двух измерениях, одно – это фильмы, которые я смотрю, опера, Эрмитаж, мебель моя, всякие фантазии. А другое – моя реальная жизнь, которая не очень мне нравится, но в которой я пытаюсь находить приятное. Твоя реальность – нью-йоркская биржа, парижские отели, английские адвокаты. Моя – ведра и унитазы. Дальше фронта не пошлют.
– Но даже ведра и унитазы ты сумела сделать какими-то особенными. Все у тебя с вывертом и с шиком. Мыть простой тряпкой – ниже твоего достоинства.
– А я свое достоинство не на помойке нашла. И если бы ты, белоручка, только могла представить, как тяжко я вкалываю, как болят по ночам руки и поясница, как от перчаток трескается на пальцах кожа. Что мне подходят перчатки только одной фирмы, потому что на обычный тальк у меня аллергия. Или сколько крема уходит у меня в месяц, чтобы хоть как-то поддерживать руки в порядке. Ты бы не попрекала меня моими американскими швабрами, которые хоть немного позволяют снизить нагрузку.
– Ну не злись.
– А не знаешь, кто «Турандот» тогда пел, он тебе не рассказывал?
– Неа.
Каким-то непостижимым образом мы с Кораблевой не посрались.
– Давай так. Я сейчас нажму на все педали, чтобы найти тебе работу в каком-нибудь журнале. Не в штате, конечно. Но чтобы была солидная визитка. Ты писать когда в последний раз пробовала?
– Давно.
– Что ты там рассказывала о текстах про уборку, это надежный вариант?
– Трудно сказать. Слишком много разных «если». Если я хорошо напишу да если Остин не будет ерепениться и согласится встретиться с Сологубихой.
– Для этого тебе придется как-то его задобрить.
– Есть только один вариант задабривания. И он меня не вдохновляет.
– А писать ты уже начала?
– Нет.
– А идеи есть?
– Да какие тут идеи?! Берешь американскую книжку по домоводству, самую современную, и переводишь оттуда, украсив, естественно, приличным русским языком, если я его не забыла, и примерами из жизни.
– Тогда почему ты до сих пор здесь сидишь? Беги домой, пиши, может, успеешь за выходные.
– Мне надо по Интернету книжку купить, с Остином я договаривалась на выходных встретиться. И потом, ты, наверное, прослушала. Наследство мне ломится. Раз твой деверь такой крутой адвокат, может, поможете узнать хоть, что там мне завещано? Хотя, конечно, упс, сморозила глупость.
– Ты права, деверь нам ни к чему. Мы тебе здесь найдем такого волчару, будьте нате.
– А если там семейный альбом, как мне тогда с твоим волчарой расплачиваться?
– Тоже верно.
– Ну, на выходных все равно ничего не узнать, а до понедельника, может, мысль какая родится.
Мы расцеловались и расстались.
Мне было очень интересно, действительно ли Кораблева любит мужа, как говорит, или нет. Смогла ли она на самом деле отказаться от мысли о Г. Г. или врет сама себе. Видимо, все-таки смогла, если не обиделась на меня. Или я качественно ее разжалобила своими унитазами и она почувствовала свое полное превосходство и даже вину.
Но впереди было лучшее время недели – вечер пятницы. Нужно было провести его осмысленно. Например, напиться.
Редактировать самое себя почти так же трудно, как каждое утро делать гимнастику или как каждый вечер молиться. Но у лаптопа есть счастливое свойство – его можно взять с собой в кровать. И только я свила себе гнездо с оперой «Турандот», вином, бутербродами с соленой рыбой и лаптопом, чтобы из моих разрозненных записок создать серию интересных современных статей, как у меня зазвонил телефон.
Звонила Галина Кузьминична.
– Я звоню, чтобы расставить все точки над «ё». Аркаша оставил тебе мебель, всякая рухлядь допотопная, стоит на улице Толмачева, там у нас комната есть в коммуналке, мать Аркашина там жила. Я упираться не буду, полгода ждать тоже, оставил – имеет право, мне только меньше возни. Оценщик из антикварного только что приходил, сказал – ничего ценного. Можешь вывозить в любое время. Только не тяни. Я комнату эту сдать хочу.
– Когда я могу на мебель посмотреть?
– А что смотреть, вывезешь и любуйся.
– Ну, я же домой к себе ее не повезу, либо на свалку, либо в комиссионку, где ж мне любоваться?
– Если за полчаса доберешься, то могу тебя подождать, заодно и ключи заберешь, чтобы мне второй раз не ездить, а когда вывезешь, ключи сыну старшему забросишь.
– Еду, ждите.
– Ништяк, – ответила директор школы.
Ехать не хотелось смертельно. Перспектива повидать веселую вдову тоже не радовала.
Когда я разыскала узкую подслеповатую комнатку на пятом этаже, Кузьминична уже уехала, она решила не охранять от соседей-алкоголиков мое имущество, с чего бы ей? А может, она не хотела, чтобы я увидела ее, железную леди, опухшей от слез.
Дверь в квартиру была не заперта. Ключи лежали на столе.
Я поставила на стол свой саквояж, заперлась, надела перчатки, достала марлевые тампоны, спирт, бензин и «Крот» – жидкость для прочистки засорившейся канализации. Затем нож. Мебель была сделана не ранее двадцатых годов двадцатого века и действительно на первый взгляд не представляла интереса. Но Аркадий Павлович непременно имел что-то в виду. Надо было искать.
Я обследовала фасад буфета. Центральный верхний декоративный элемент был спилен, а потом не очень аккуратно приклеен на место. Я посмотрела на дверь, и точно, спилен он был по уровень двери. Жаль, что не смогли или не догадались снять верхнюю часть, когда вносили буфет, тогда бы резьба не пострадала и за буфет можно было бы взять в комиссионном тысяч пять – семь рублей. Но спиленный декор ставил под вопрос его продаваемость вообще.
Везде было пусто.
Я получила в наследство убыток. Мне придется платить за то, чтобы все это вывезли на свалку. Тысячи три-четыре рублей, включая грузчиков. Складывать старую мебель у мусорных баков в нашем городе запрещено.
* * *
Но уходить почему-то не хотелось. Я представила, как чинно пила чай за этим столом мать Аркадия Павловича, добрая, должно быть, была женщина. Я еще раз открыла ящики буфета, в них были простелены газеты. Самая свежая посвящена отречению от власти Михаила Горбачева. Я вынула ящики и попыталась рассмотреть, как выглядит снизу столешница. Мне пришлось изогнуться буквой зю, но я уверена, что ни Галина Кузьминична и ни один из ее пузатых сыновей сделать то же самое не смогли бы. Снизу столешница не была оклеена шпоном, что еще раз говорило о дешевизне буфета, но в одном месте к ней была приклеена полоска бумаги. Слишком белой. Ширина полоски не более трех, а длина примерно пятнадцать сантиметров. Я вооружилась своим ножом и попыталась срезать полоску. Под бумагой древесина была выбрана. Но не глубже чем на два – два с половиной сантиметра. Толщина столешницы составляла четыре сантиметра. Очевидно, это был тайник. Но содержал он что-то очень маленькое. Сначала выпал сложенный много раз лист бумаги. Это было письмо.
Дорогая девочка,
как пишут в романах, если ты читаешь эти строки, значит, меня нет в живых.
Человеческое сердце – аппарат, конечно, надежный, но не перпетуум-мобиле.
Я уверен, что Галя не скроет от тебя эту «мебель», она, выражаясь ее языком, хоть и выжига, но не похабень.
То, что я сейчас скажу, покажется тебе по-стариковски сентиментальным, но в контексте вышесказанного, думаю, ты меня простишь.
Кто не имеет дочери, тот не мужчина, так говорят. Желание иметь дочь было сильным и осознанным всю мою жизнь. Но не получилось. Внучек тоже Бог не дал. Невестки мои – женщины вполне приемлемые, но ни одна из них ни разу не вызвала у меня желания назвать ее дочерью.
Лишь когда ты появилась в нашем доме, я почувствовал, как это могло бы быть на самом деле.
Спасибо тебе.
То, что я оставляю тебе, – не самая дорогая на свете ценность, но подлинная, сохраненная моей матерью в память о моей бабке от барыг, Торгсина и мародеров в самые суровые времена, включая блокаду.
Носи на здоровье.
И – мне очень этого хочется – вспоминай обо мне.
Твой А. П. Т.
Я, конечно, расплакалась. От острого ощущения утраты. И от благодарности за то, что мое чувство, хоть я никогда не высказывала его вслух, было взаимным.
В тайнике находилось приклеенное внутри выборки изолентой, завернутое в свежий пластиковый пакетик бриллиантовое колье. Двадцать четыре камушка примерно по полкарата на платиновых скрепках.
Моей грамотенки не хватало, чтобы понять, сколько оно может стоить. Но какая разница?
Было трудно дышать. Я и не подозревала, что драгоценности могут вызывать такое волнение.
Я уничтожила следы своей деятельности. Водрузила ящики на место.
Мне было ужасно любопытно, как Аркадию Павловичу удалась выбрать столешницу в таком неудобном положении.
Но потом догадалась, что эта выборка была сделана давно, кем-то, кто представлял, как можно разобрать и собрать такой буфет. То есть до того, как эта мебель оказалась в этой комнате. Очевидно, ожерелье всегда там хранилось.
Оно было прекрасным. Все-таки не дурак придумал, что бриллианты – лучшие друзья девушек. Потому что девушки стареют, а бриллианты – никогда. Тривиальная, но чертовски верная мысль.
Я вернулась домой и легла спать.