ГЛАВА 1
Лилиан
Проснулась от звука, которого раньше не замечала: тихого, как шелест крыльев мотылька. Сердце стучало в ритме, словно выбивало код Морзе — коротко, прерывисто, на языке, который я не понимала. Потянулась к шторе, и декабрь ворвался в комнату серебристым светом. На стекле мороз нарисовал паутину, а в голове — один и тот же силуэт у школьных ворот. Адлер. Его имя звенело в тишине, как колокольчик на шапке снеговика.
«Всего лишь улыбка», — пыталась убедить себя, заваривая чай. Но ложка выскользнула из пальцев, будто подшучивая: *«Не ври сама себе»*. Глянула на часы — до первого урока сорок минут. Достаточно, чтобы... Нет. Нельзя. А если? Руки сами потянулись к плойке, будто решили за меня.
Пока локоны завивались в спирали, зеркало отражало девчонку с алыми щеками и глазами, расширенными от страха. *«Он ведь даже не учитель. Просто охраняет дверь, которую я каждый день открываю. Просто...»* Просто вчера его пальцы ненадолго коснулись моих, когда он подал портфель. Просто я заметила, как смеётся он, низко, с ребятами из старших классов. Просто теперь мне хочется, чтобы этот смех звучал для меня.
— Лиля, ты в порядке? — отец постучал в дверь, и я вздрогнула, будто пойманная на краже конфет.
— Да, просто... задержусь на пять минут! — солгала, натягивая пальто. Враньё обожгло губы, но разве это важно? Важнее то, что волосы пахнут ванилью, а на шее — новый шарф, цвета спелой вишни.
На улице воздух звенел, как хрусталь. Снег хрустел под ботинками, а я шагала медленнее, чем обычно, будто шла по краю пропасти. «Что сказать? "Доброе утро"? Слишком банально. "Спасибо за вчера"? Звучит глупо. Может, уронить варежку?» Смешно. В кино такие сцены выглядят мило, а в жизни... В жизни я запнусь, упаду, и он поднимет, а я расплачусь от стыда.
Школа выросла впереди, как ледяная крепость. Адлер стоял, прислонившись к стене, курил — дым вился вокруг него кольцами, будто магическими рунами. Его шапка слегка съехала набок, открывая чёрные, как смоль, волосы. В груди заныло, будто кто-то сжал сердце в кулаке.
— Доброе... — начала я, но голос сорвался. Он обернулся, и время замерло. Глаза. Боже, его глаза. Они были как два уголька в печи — тёплые, но опасные.
— Опоздала? — спросил он, затушив о ботинок сигарету. В голосе — лёгкая насмешка, но уголки губ дрогнули.
— Нет! То есть... да. Чуть-чуть. — Смешно. Совершенно смешно. Руки спрятала в карманы, чтобы не дрожали.
Он кивнул к моей голове:
— Причёска другая.
И всё. Пропустил внутрь, даже не взглянув. Но когда я прошла, услышала сзади:
— Тебе идёт.
Слова растворились в морозном воздухе, но я поймала их, как снежинку на ресницу. Всё утро крутила в голове: «Тебе идёт». Может, это и есть чудо? Маленькое, едва заметное. Как первый шаг в танце, где я не знаю ни па, ни музыки.
Коридор гудел, как растревоженный улей. Рюкзак мой висел на одной лямке, тетради вываливались наружу, будто торопясь сбежать от моей рассеянности. Я прижала их к груди, словно пыталась удержать и собственное сердце — оно колотилось, готовое выпрыгнуть через ребра. Где-то за спиной смеялись старшеклассники, звенел звонок с продлёнки, а я... Я замерла, будто в замедленной съемке.
Он шёл навстречу.
Адлер.
Его шаги глухо отдавались в полупустом коридоре, сапоги оставляли мокрые следы на вымытом полу. Взгляд скользнул вверх, к лицу, и... о Боже. Он смотрел прямо на меня. Нет, не просто смотрел — улыбался. Той самой редкой улыбкой, что растапливает лёд в жилах.
Мир сузился до щели в толще льда. Шум стих, остался только стук крови в висках. Я не дышала. Не моргала. Боялась, что если шелохнусь — он рассыплется, как мираж в пустыне.
— До завтра, — сказал он, проходя мимо. Голос низкий, чуть хрипловатый, будто приправленный дымом и морозом.
Я не ответила. Не смогла. Горло сжалось, будто его обвили колючей проволокой. Только кивнула, слишком резко, как марионетка с оборванными нитями.
Когда он скрылся за углом, я выдохнула. Воздух дрожал, как струна после щипка. «До завтра». Это же ничего не значит, правда? Просто вежливость. Просто... Но почему тогда пальцы дрожат, а в сумке всё перепуталось: пенал с тушью, ключи, дневник?
На выходе из школы декабрь ударил по лицу холодом, но щёки всё равно горели. Адлер стоял за углом, разговаривая с кем-то по телефону. Снег падал ему на плечи, будто пытался укутать. Я застряла на ступеньке, будто корни проросли сквозь подошвы. «Скажи что-нибудь. Хоть слово».
— Х-хорошего вечера! — выпалила я, словно это заклинание, способное остановить время.
Он обернулся. Ветер подхватил его чёрные волосы, и на мгновение я увидела того мальчишку, который когда-то, наверное, тоже боялся сделать первый шаг.
— Тебе тоже, Лилиан, — ответил он. Мое имя на его губах звучало как музыка. Нежная, чуть грустная мелодия.
Я почти бежала домой, но не от холода. Ноги несли сами, а мысли кружили, как снежинки в фонарном свете. «Он знает моё имя. Знает. А я...»
Дома, за чашкой чая, который остыл, так и не дождавшись первого глотка, я разматывала этот день, как клубок ниток. Его улыбка. Его «тебе идёт». Его «до завтра», которое теперь звенело в ушах навязчивее будильника.
Подруга по телефону говорила что-то про контрольную по математике, а я кивала, рисуя на запотевшем окне спирали — точно такие же, как локоны от плойки.
— Ты влюбилась, — вдруг засмеялась она.
Я поперхнулась. Влюбилась? В охранника? В человека, который старше, который... который смотрит на меня так, будто читает книгу, написанную на забытом языке.
Но когда я закрыла глаза, чтобы заснуть, передо мной снова возникли его глаза — тёплые, как уголёк в печи, в котором тлеет целая вселенная.
«Невозможно», — прошептала я подушке. Но где-то глубоко внутри, под слоем страха и сомнений, проросло семечко надежды. А что, если...