ГЛАВА 3
Лилиан
Стук. Тихо, будто ветка о стекло. Я вскочила, сердце — птица в клетке рёбер. Темнота густая, как варенье, но сквозь неё проступают его глаза. Карие, с золотыми искорками — точно как во сне. Там, во сне, его пальцы обожгли моё запястье, когда тянулись за фальшивой запиской. А потом... он разорвал её, не моргнув, а я — задыхалась от стыда и восторга.
Подушка всё ещё хранила следы слёз. Или пота? Неважно. Включила телефон: 3:17. На экране — фото кота, но я видела только его: скулы, острые как лезвие, тень щетины. Двадцать четыре. Всего на девять лет старше. Брат бы ахнул. Подружки — засмеяли. А я...
— Адлер... — прошептала в ватное молчание комнаты. Имя обожгло губы, будто я слизала соль с раны.
Встала, босиком прилипла к холодному полу. Окно занавешено звёздами, но я знала — за ними только гаражи и мусорные баки. А всё равно подошла, прижала лоб к стеклу. Может, он? Смешно. Охранник ночью у школы, а я тут...
Руки дрожали, будто от холода, но внутри — пожар. Вспомнила, как он сегодня *посмотрел*. Не как на ребёнка — будто разглядывал врага. Или что-то... хрупкое. Когда разрывал записку, его мизинец дрогнул. Наверное, никто не замечал.
— Ты ненормальная, — выдохнула я, уткнувшись в подушку. Но мозг уже рисовал картины: я опаздываю снова. Он блокирует путь, грубый, как всегда. Только в этот раз его рука не тянется за пропуском — скользит по моей щеке...
Телефон завибрировал. Сообщение от Алисы: «Привет! Завтра контрольная, ты готова?» Отложила. Готова ли я к тому, что завтра снова увижу его? Что скажет, если узнает, что вчерашняя записка — не последняя?
В ванной умылась ледяной водой. Зеркало выдало девочку с тёмными кругами и растрёпанными косами. «Он даже имени твоего не знает», — усмехнулось отражение.
— Знает, — прошептала я. Потому что вчера, когда бежала в класс, он пробормотал сквозь сигаретный дым: «Не спотыкайся, Лилиан».
Тело обмякло. Он знает. И теперь каждая клеточка жжёт, как после ожога крапивой. Завтра накрашусь и распущу волос. Пусть заметит.
А если заметит...
Легла, укрывшись тьмой. Стук в окно повторился. Наверное, ворон. Или судьба.
— Будь рядом, — снова шепчу в пустоту, и сердце бьётся в такт этим словам.
Глупо. Опасно. Но когда закрываю глаза, вижу: он разрывает не бумажку, а ту стену, что между нами. И я готова рухнуть в пропасть.
Тени под глазами замазала тональником так густо, что стала похожа на панду. Но фиолетовая заколка — та самая — перехватила волосы, как ему и обещала. Точнее, себе. Чёрный свитер, широкие джинсы — мама бы ворчала: «Ты же не на кладбище!». А я... я смотрела в зеркало и думала, заметит ли он эти стрелки и губы.
Снег валил хлопьями, будто небо рвёт подушку. Бежала, скользя по тротуару, — опоздаю на десять минут. Опять. У ворот школы замедлила шаг: он стоял у окна, прижав телефон к уху. Силуэт — угловатый, как граффити на заброшке. *«Не смотри. Просто пройди»*. Но ноги сами завернули к главному входу.
— Лилиан. — Его голос разрезал морозный воздух. — Восемь сорок три.
Сердце ёкнуло, но я втянула голову в плечи, как черепаха:
— Автобус...
— Застрял? — он усмехнулся, поднимая телефон. Экран мигнул — чёрно-белое видео: я иду на уроки, сегодня, опаздывая
— Ты... ты снимал меня?! — кровь ударила в уши. — Это ж... подглядывание!
— Называй как хочешь. — Он приблизился, и я вдруг поняла: от него пахнет не табаком, а хвоёй и мятой. Как будто ёлку в кармане носит. — Ещё раз опоздаешь — покажу директору.
Он протянул телефон так близко, что я разглядела свои стрелки, запись сегодняшняя двадцать седьмое декабря.
— Ты блефуешь! — выпалила я, вдруг осмелев.
Его веко дёрнулось. Рука с телефоном опустилась.
— Ты как со мной разговариваешь?
— А ты как со мной?! — я шагнула ближе, задирая подбородок. Фиалковая заколка соскользнула на бок. — Не хочешь писать докладную — не пугай фейками!
Он замер. Вдруг его пальцы — те самые, что рвали записку — метнулись к моей голове. Я зажмурилась...
— Заколка криво, — пророкотал он, поправляя её с неожиданной нежностью. — Иди в класс, соплячка.
Я рванула в гардероб, спотыкаясь о собственные ноги. Его смех — низкий, хрипловатый — преследовал до самого класса. В кармане, что-то было, внутри смятый листок: «Следующая записка должна быть в два раза убедительнее. А.».
Сердце забилось так, что казалось, выскочит вместе с фиалкой из волос. Перевернула листок — там, мелким почерком: «И да — чёрный тебе идёт».
Выходя из школы, я нарочно шла, уткнувшись в шарф, будто снег мог спрятать меня от его взгляда. Он стоял у двери, курил, и дым клубился вокруг, как серая ширма. Я чувствовала, как его глаза скользнут по моей спине, но не обернулась. Не дам ему удовольствия.
— До завтра, — бросил он вдогонку, голос хриплый, будто простуженный морозом.
Я сжала кулаки в карманах. «Не завтра. Никогда». Но ноги замедлились у поворота, сама не знаю зачем.
Дома вскипятила воду, засыпала в чашку зелёный чай — лепестки развернулись, как крошечные паруса. Аромат мяты обволакивал, но не успокаивал. Блокнот лежал раскрытый на стихотворении о зимнем лесе, которое начала ещё неделю назад. «Снег, как тишина, ломает ветки...» Чёрт, всё не то.
Ручка зависла над бумагой, а вместо строф поплыли его слова: «Чёрный тебе идёт». И этот листок, которыйя нашла в кармане... Как он вообще туда попал? Неужели он впихнул его туда? Щёки запылали — от злости или чего-то другого.
Нарисовала на полях кружок с точками — получилось лицо. Добавила острые скулы, бровь с шрамом. «Адлер.» Почему он не носит бейдж, как другие охранники? Может, имя — часть игры?
Чай остыл. Я допила его залпом, горький осадок на языке. Включила музыку, но мелодия напомнила его смех — тот самый, хрипловатый, когда поправил заколку.
— Чего ты хочешь? — прошептала в пустоту, тыча ручкой в нарисованный портрет. — Запугать? Унизить? Или...
Вспомнила, как его пальцы дрогнули, разрывая записку. Как сегодня поправлял заколку — будто боялся коснуться волос. Может, он тоже...
Телефон вибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Завтра автобусы ходят по расписанию. Не опаздывай. А.»
Сердце прыгнуло в горло. Блокнот упал на пол, рассыпав стихи, которые теперь казались детским лепетом. А за окном снег кружил, как белые мухи, затягивая улицу в молчание.
— Играешь, да? — я прижала телефон к груди, будто он мог передать тепло его рук. — Ладно, охранник. Посмотрим, кто кого перехитрит.
Но когда легла спать, стирая смятую простыню, поняла: уже проигрываю. Потому что впервые за год стихи не спасли. Они жгли страницу за страницей — его именем.
Переступив порог школы, я намеренно смотрела в пол, будто узор на плитке мог скрыть краску на щеках. Шарф всё ещё обвивал шею, как броня, но его голос пробился сквозь шум в голове:
— Лилиан, ты и сегодня опоздала.
Адлер стоял в дверях, руки в карманах, словно мороз его не касался. Я продолжила идти, делая вид, что не слышу. Но он шагнул наперерез, и от резкого запаха ментоловой жвачки перехватило дыхание.
— Чай пила, — бросила я через плечо, торопясь к лестнице.
— Чай любишь? — его тень настигла меня даже под флуоресцентными лампами.
Остановилась, стиснув зубы. В глазах кололо — от холода или от его наглости.
— Зелёный только.
Он хмыкнул, и в уголке его губ дрогнуло что-то вроде улыбки. Прежде чем я успела уйти, он сунул руку в карман куртки — привычный жест, от которого сердце ёкнуло. Но вместо записки он достал связку ключей и направился к кабинету охраны.
Целый день сквозь стёкла окон пробивался ледяной ветер. Я ёжилась в тонком свитере, дрожа у раскалённых батарей, которые грели лишь воздух вокруг себя. По коридорам бродила как тень, руки в рукавах, стихи в голове застыли льдинками.
Перед последним уроком заглянула в раздевалку. В кармане куртки что-то шуршало — пакетик зелёного чая с веточкой мяты и плитка молочного шоколада. Записка, смятая, будто её долго мяли в кулаке: «Чай, чтоб согрелась».
Пальцы дрогнули, шоколад упал на пол. Подняла, развернула — там не хватало двух долек. «Сам попробовал, прежде чем дать?» — мысленно усмехнулась, но уголки губ предательски поднялись.
Заварила чай в пустом классе. Пар поднимался к лицу, растворяя маску безразличия. В блокноте, поверх стихов о лесе, невольно вывела: «Адлер. Шоколадный вор».
А за дверью шаги замерли — тяжёлые, знакомые. Значит, следил. Значит, ждал.
Я прикрыла глаза, вдыхая мяту. Игра продолжалась. Но теперь в колоде появилась новая карта — тёплая, сладкая, с горьковатым послевкусием.