ГЛАВА 4
Адлер
Да, я следил за этой девчонкой. Не то чтобы специально — просто ноги сами несли мимо её класса. Дверь приоткрыта, и сквозь щель видно, как она сидит, сгорбившись над блокнотом. Всё одна. На столе кружка с зелёным чаем, пар уже не поднимается — значит, холодный. Опять прогуливаешь физру, Лилиан? Спина у тебя к концу четверти заболит, как у старухи.
Вошел, стараясь шаги сделать громче, чтобы не напугать. Но она всё равно вздрогнула, как котёнок под дождём, и резко захлопнула блокнот.
— Ты чего здесь делаешь? — спросила, даже не повернув голову. Голос как шипение льдинки на раскалённой плите.
— Не увидел тебя в спортивном зале.
Плечи её дёрнулись — то ли смешок, то ли вздох. Пальцы вцепились в обложку блокнота так, что костяшки побелели.
— Спасибо за чай и шоколадку, — бросила вскользь, будто слова эти вырвались против воли.
Я ухмыльнулся, прислонившись к парте. Нервничаешь, да? Хорошо. Значит, не всё равно.
— Видел, как ты мёрзла.
Она резко встала, стул заскрипел. Лицо бледное, только глаза горят — карие, почти чёрные. Красивые, чёрт.
— Уйди, пожалуйста. Хочу побыть одна.
Блокнот соскользнул с её коленей и шлёпнулся на пол. Листок выпал, завертелся, как осенний лист. Поднял машинально, и тут же пожалел. Строки, написанные её округлым почерком: «Луч света вижу я в тени, а в горах нету света. Я вижу Адлера в тени...»
Она рванулась ко мне, выхватывая листок.
— Ты зачем это читаешь?!
— Так оно ж выпало. Хотел подать, но... — замялся, тыча пальцем в своё имя.
— Адлер? Да чего ж ты мне жить не даёшь? — голос её треснул. — Уйди! Просто уйди!
Она замахнулась, будто хотела ударить, но я поймал её за запястья. Хрупкие, холодные. Притянул ближе, не соображая, зачем. Сердце колотилось так, будто вырывалось из грудной клетки — не знал, чьё громче: её или моё.
Спасибо, Адлер, но от тебя мне точно ничего не нужно!
Заливаюсь кофе, который горчит как её тон. Вспоминаю, как она тогда вжалась в меня, будто искала тепла моей кожи сквозь рубашку. А сейчас — эти слова. Может, всё это было игрой? Или я, старый дурак, принял жалость за нежность?
Руки сами рисуют в воздухе контур её плеч — вот так бы притянуть к себе, зарыться лицом в её волосы, заставить смеяться её чёртово надменное молчание. Но вместо этого глухо стучу кулаком в стену. Боль в костяшках — хоть что-то настоящее.
Завтра сменится график. Может, и к лучшему. Если она появится снова — не уверен, хватит ли сил сделать вид, что её холодные смски не режут меня на куски.
Последний звонок прозвенел, будто насмешка. Завтра эти стены опустеют, зальются огнями гирлянд, а я… Я буду тут же — в комнате с выцветшими стенами и вонью старого ковра. Адам болтает о планах на праздник, жуёт бутерброд с колбасой, крошки падают на форму. Сдружились? Возможно. Но его болтовня — как шум радио — фон, не более.
И вдруг — она. Вошла, не глядя в мою сторону, будто я призрак. Губы сжаты в ниточку, взгляд прилип к полу. Но Адаму — сладкое «здравствуйте», улыбка, от которой скулы сводит. Сердце ёкнуло, будто током. Ревную? Да чёрта с два. Закуриваю вполовину рта, чтобы не выдать дрожь в пальцах.
Смена тянется как жвачка. Адам, чёрт его дери, не умолкает:
— Интересная девочка. Не из тех, что носятся по коридорам с пакетами чипсов.
Голос мой звучит чужим, глухим:
— Это точно.
— Маленькая, да удаленькая. Глаза-то какие — читают тебя насквозь…
— Хватит о ней! — Рывком встаю, стул грохается об пол. В ушах — звон. Адам лишь усмехается.
— Ладно, ладно, старина. Не кипятись.
Он уходит, оставляя за собой шлейф дешёвого одеколона. А я остаюсь с этим адским эхом её слов: «От тебя мне точно ничего не нужно». Вспоминаю, как она тогда прижалась ко мне — дрожала, как птенец под дождём. А сейчас… Может, всё это было лишь её игрой в спасителя?
Туши сигарету о подошву, до боли вдавливая тлеющий конец. Завтра каникулы. Завтра она, наверное, будет смеяться в кругу таких же мальчишек-школяров. А я… Я буду здесь. Сжимать кружку с остывшим кофе, слушать тиканье часов и врать себе, что её холод — это просто защитная кора.
Но если после праздников она вернётся — чёрт возьми, я не уверен, смогу ли снова стать для ней просто тенью у стены.
Полночь. Школа — как выпотрошенный зверь: тишина давит ушами, скрип половиц отзывается в пустом желудке. Сигарета за сигаретой, но дым не глушит эту чертову щемящую пустоту под рёбрами. Кончил бы дежурство, да ноги не несут из комнаты — вдруг она… Чёрт, она же ненавидит меня.
Лёг бы на койку, но простыни пахнут её духами — сладковато-горькими, как её смех. Рука сама тыкается в телефон: открываю её старые сообщения. «Спасибо, Адлер». Хочется швырнуть его в стену, но вместо этого вцепляюсь в него, будто это её запястье.
Окно запотело от моего дыхания. Рисую пальцем круги — вот так её ямочка на щеке, когда она улыбается вполсилы. Стекла ледяные, а мне мерещится тепло её кожи. Гребаная школа, гребаные каникулы… Я бы променял все эти гирлянды и пьяный смех толпы на пять минут в темноте с ней. На её шепот: «Не отпускай».
Ночами кажется, что её тень скользит по коридору. Оборачиваюсь — пустота. Может, я схожу с ума? Или это она свела меня в могилу, даже не коснувшись?
Закуриваю последнюю сигарету. Пламя зажигалки дрожит, как её ресницы тогда, когда она притворялась спящей у меня на груди. Если бы знал, что это конец — придушил бы её в объятиях, чтобы запомнила. А теперь хоть взвывай от бессилия.
Проклинаю себя. Проклинаю её. Но больше всего — этот адский холод в груди, который растает только если она… Нет. Когда она вернётся.