ГЛАВА 18
Харрис
Голос Адлера в трубке был спокойным, как лезвие перед ударом. Я сжал телефон так, что хрустнул корпус.
— Ты слышал, что я сказал? — прошипел я, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. — Можешь ползать за ней, как шавка. Но если тень твоя упадёт на её порог...
Он рассмеялся. Коротко, сухо, будто выдохнул дым.
— Ты всё ещё думаешь, что командуешь? — голос его стал ниже, опаснее. — Ты сломал её, а теперь приполз вымаливать прощение через меня? Жалкий.
Кровь ударила в голову. Я пригнулся к стене, будто его слова были физическим ударом.
— Она не ест, — вырвалось сквозь зубы. — Не спит. Ты доволен?
Пауза. Где-то на его конце послышался скрежет — возможно, он провёл рукой по бороде.
— И ты решил, что я должен её спасти? — он фыркнул. — Ты сам загнал её в эту яму. А теперь хочешь, чтобы я приехал и сделал вид, что всё хорошо? Чтобы ты снова мог спать спокойно, святой Харрис?
Я врезал кулаком в стену. Штукатурка посыпалась на пол.
— Если не приедешь, — начал я, но он перебил, резко, как ножом:
— Убьёшь? Попробуй.
Тишина повисла тяжёлым полотном. Где-то за окном завыла сирена.
— Она умрёт, — прошептал я, ненавидя себя за эту слабость.
— Тогда умрёт, — его голос вдруг стал ледяным. — Лучше смерть, чем жизнь с твоим лицом в окне.
Трубка захлопнулась. Я швырнул телефон в стену, наблюдая, как осколки стекла впиваются в обои. Его слова висели в воздухе, как яд: *«Лучше смерть»*.
А потом я заметил её — Лилиан стояла в дверях, обхватив себя за плечи. Глаза — два уголька в пепле лица.
— Кто... — начала она, но я перебил, рыча:
— Иди спать!
Она не двинулась. Просто смотрела, пока я не закрыл лицо руками, чувствуя, как горит клеймо труса.
Голос в трубке, сдавленный, как удавка
— Ты понял, чурка? Пиши. Но если хоть раз попробуешь встретиться...
— И что? Пристрелишь меня, как пса? У тебя дрожат руки, Харрис. Я слышу.
— Не мне дрожать. Ты ведь знаешь, что будет с *ней*, если ослушаешься. Не хочешь, чтобы я рассказал папочке, как ты её раздевал в своей конуре?
— Ты...
— Она уже еле ходит. Каждый день рвёт в туалете. Это твоя любовь, Адлер. Твои сопливые письма — единственное, что её держит. Так что давай, мучи её и дальше.
— Если ты тронешь её...
— Трону. Каждый день. И ты будешь знать, что это из-за твоих писем. Согласен?
— Да.
— Отлично. И помни: если в твоих сообщениях будет хоть слово правды — о горах, о нас, о том, как ты её трахал... Я отрежу ей волосы и пришлю тебе в конверте.
— Кончай стращать. Я напишу.
— И, Адлер... Пиши красиво. Она всё ещё верит в сказки.
ГЛАВА 19
Адлер
Телефон дрожал в руке, как будто заряженный током. Ее голос — хрупкий, надтреснутый — прорезал тишину:
— Адлер? Это ты?
Я прижал трубку к уху, будто мог через нее обнять ее. Горы за окном вдруг стали тише, ветер замер, слушая нас.
— Да, это я. Тише, не плачь, — прошептал я, зная, что это бесполезно. Она всхлипнула, и звук этот вонзился в грудь острее ножа.
— Где ты? — спросила она, и в голосе ее смешались надежда и гнев. — Ты обещал… обещал не бросать!
Я закрыл глаза, видя ее: сидит на полу, обхватив колени, телефон прилип к щеке. Рядом — разбитая чашка, следы ее бунта.
— Я здесь. Всегда. Даже если не видишь, — солгал я, глядя в окно где виднелись горы.
— Врешь! — она закричала, и я отдернул телефон, будто она ударила меня. — Ты сбежал! Как все!
Ее рыдания превратились в кашель. Я сжал кулак, пока не побелели костяшки. Харрис, должно быть, стоял за дверью, ухмыляясь.
— Лилиан, слушай… — начал я, но она перебила:
— Нет! Ты слушай! Ты написал «привет», как будто мы чужие! Как будто ничего не было! А я… я…
Она замолчала. Тишина гудела, как натянутая струна. Где-то вдали завыл волк — или ветер.
— Ты не чужая, — прошептал я.
— Перестань! — она всхлипнула. —
Я прислонился к стене, медленно сползая на пол. Нож за поясом давил на ребра, напоминая: *«Одно слово — и Харрис сделает ей больно»*.
— Тогда давай придумаем новые, — голос мой сорвался, выдавая страх. — Сегодня… сегодня я видел облако. Похожее на твою улыбку.
Она затихла. Потом глухо:
— Правда?
— Правда, — я улыбнулся, чувствуя, как предаю сам себя. — Оно плыло на восток. Туда, где ты.
— А я… — она всхлипнула. — Я разбила папину вазу. Потому что она была пустой. Как я.
Сердце сжалось.
— Вазы — ерунда, — резко сказал я. — Бей хоть весь мир. Главное — не молчи.
Она рассмеялась. Коротко, горько.
— Ты тоже молчишь. Не говоришь, где ты. Почему…
Гудок. Линия оборвалась. Я бросил телефон, вскочил, готовый крушить все вокруг. Но за окном мелькнула тень — орёл парил над ущельем, свободный и одинокий.
Я вышел на улицу. Воздух в горах был острым, как лезвие, но даже он не мог перерезать петлю из мыслей о ней. Любовь — странная штука. Она жгла так близко, будто Лилиан стояла за спиной, но стоило обернуться — и лишь ветер шептал её имя, смешанное с пылью дорог, что вели *от* неё, а не *к*.
Её смех звенел в голове, как колокольчик, который я украл из детства. Помнил каждую ноту: как она закидывала голову, когда шутила, как прикусывала губу, стараясь сдержать улыбку. Это было моё святое — алтарь в пустыне. Но разве святое спасает? Оно лишь напоминает, насколько ты грешен.
Я поднял камень, швырнул его в пропасть. Ждал звука удара, но его поглотила тишина. Как её голос в трубке вчера. *«Вы кто?»* — будто я стал призраком, который пугает её по ночам.
— Ты слышал, горы? — засмеялся я, обращаясь к скалам. — Она спрашивает, кто я. А я... я уже и сам не знаю.
Ветер принёс запах дыма — где-то горел кизяк. Дым стелился по земле, как те письма, что я сжигал, боясь, что Харрис найдёт в них правду. *«Ты даровал мне надежду»*, — сказала бы она. Но надежда для таких, как мы, — это нож без рукояти. Режешь других, чтобы не резать себя.
Я достал телефон. Последнее сообщение так и висело на экране:
*«Привет»* — моё.
*«Вы кто?»* — её.
Харрис, наверное, ржал, читая это. Он выиграл. Превратил нашу историю в грязный анекдот, где я — клоун, а Лилиан — зритель, слишком слабая, чтобы сбежать из зала.
Но вдруг... дрожь. Не от холода. Телефон завибрировал.
– Адлер... это правда ты? – Написала она.
Сердце прыгнуло в горло. Я присел на корточки, будто пуля пробила живот. Пальцы задрожали, набирая ответ:
–Это я. Не исчез. Не смог.
Она начала печатать. Троеточие мигало минуту, вечность.
–Тогда почему твои письма... как будто их писал кто-то другой?
Я вжал затылок в стену магазина. Правда рвалась наружу, но Харрис стоял за каждым словом, как палач с топором.
–Потому что я стал другим. Но любовь... она всё та же.
–Врёшь. Любовь не лжёт.
Рассвет бился в небе, разрывая тучи. Я встал, глядя на первые лучи. Они напомнили её волосы.
— Хорошо, — прошептал я, стирая прошлые сообщения. — Сыграем по твоим правилам, Харрис.
Но не сегодня.