ночь.

Скрип собственной кровати заставил Ромашку открыть слезящиеся глаза.

Голова все ещё болела, но уже не так безумно, как несколько часов назад. Да, левый висок ныл, глаз замыливался, и его приходилось каждый раз тереть кулаком, и казалось, что из виска, где боль отдавалась усиливающейся пульсацией, вот-вот вырастут рога, разрывающие кожу, но это было всяко лучше тошноты и головокружения, настигнувших её незадолго до возвращения с прогулки домой. Удивительно, что короткий сон, прерванный так некстати стоном старой мебели, не усилил все Романиевы недуги ещё в четыре раза.
Она перевернулась с бока на спину, морщась от омерзительного ощущения окружающей её духоты и влажности, и задрала руки вверх, впуская под футболку хотя бы немного воздуха, чтоб охладить вспотевшее тело. Вчера помытая голова уже вновь была сальной, на подушке и простыне осталось мокрое пятно от её безвольно валявшегося грузного туловища, страдавшего от жары, напоминавшей о себе даже ночью. Романия тяжело вздохнула, о чем сразу же пожалела: вдох сырого, затхлого воздуха заставил лёгкие болезненно сжаться, а висок - запульсировать агрессивнее.

Темнота в комнате немного рассеивалась лишь благодаря слабому лучу от уличного фонаря, скромно заглядывающему сквозь салатовую занавеску. Увы, пусть и больные глаза не выдержат большего количества освещения, Романии пришлось зажечь надкроватную лампочку...
Теперь квадратную комнату залило жёлтым светом гудящего светильника. Ромашка зажмурилась, когда он залил и её мокрые глазки...
Вытирая влагу с них подушечками пальцев рук, она попыталась выстроить в размякшем мозгу последовательность действий, принесших её, в конце концов, в постель. Больная бошка соображала туго, словно старый, потрепанный компьютер.

Денёк сегодня был получше, чем предыдущие 8: солнце не пыталось поджечь все, до чего дотягивались его лучи, не стремилось поджарить Романию заживо, будто она молочный поросёнок на вертеле. Тучи, так некстати покинувшие пост к семи часам вечера, мешали светилу в осуществлении своих коварных планов. А так все хорошо начиналось! Никогда ещё Ромашка так рьяно не ждала бурной грозы с ливнем, из-за которых могло бы на сутки уйти электричество...
Впрочем, толстые серые облака, может, и защитили иссушенное село от солнца хотя бы до вечера, но не защитили страдающую метеозависимостью Романию от мигрени. Весь день, кружась над головой, они вот-вот норовили излить на сморщенную траву, на измученную жаждой почву, свои слезы, и этого, по закону самой гадкой подлости, не случилось. Они ушли, оставив после себя тоскливо-жаркий, ясный вечер и чертовскую головную боль...

Романия помнила, как вялость застала её ещё в любимом гамаке на огороде. Казалось, земля уходила из-под и без того дрожащих ног, и дойти до дома с картофельных грядок ей тогда показалось невозможным... Качаясь, она, пусть и не без усилий, достигла заветной цели - прошла в дом, взвыв о помощи с просьбой померить давление, проковыляла в комнату и рухнула на скрипящую кровать, показавшуюся ей неудобной твердой койкой. Дышать становилось труднее, боль из левого виска перетекала во всю голову и в шею, а подкатывающий к горлу комок вот-вот норовил выйти наружу не до конца переваренной пищей.
Она помнила, что тонометр показал крайне малые цифры. Её, уже почти без сознания, напичкали таблетками, прибрызнув сверху блевотно-мятным мелатониновым спреем, и она погрузилась в несколькочасовую кому, балансируя на грани между полусознанием и коматозным сном.

Романия бросила угрюмый, мокрый взгляд на часы, пытаясь рассмотреть слеповатыми глазами, куда показывают стрелки. Половина двенадцатого. Значит, прошло всего два с малым часа...
Она устало помассировала пальцами виски и осмотрелась в поисках брошенных где-то очков. Обнаружив их на подлокотнике стоящего рядом с кроватью кресла, Ромашка осторожно надела их на нос.
Внезапно набежавшая на мир чёткость заставила её вновь зажмуриться - боль вновь напомнила о себе ощущением пробитого черепа. Отгоняя остатки сна, пытаясь вернуться в сознание, девушка опустила ступни на старый, советский ковёр, устилавший деревянный пол...

Сельская комната оставалась такой же унылой, как и в сиянии фонаря. Вся мебель располагалась у блестящих от обоев стен, оставляя середину помещения чересчур просторной... С одной стороны, обширная площадь комнаты позволяла спокойно сосуществовать в ней большому количеству человек. С другой, оставаясь в ней наедине с собой, Романия часто ловила себя на мысли, что тишина и большое количество места в её покоях навевали... странные ощущения.

Логово недобитой жарой Ромашки было не в очень надлежащем виже: бардак царил всюду. Письменный стол был завален предметами для творчества: маркерами, кистями, какими-то баночками старых акриловых красок и даже кучкой пакетиков с лёгким пластилином. На настенных полках вкривь и вкось, перемешавшись, стояли коллекционные фигурки и атрибуты уходовой косметики... а на одной из кроватей и вовсе валялся ворох неразобранной одежды. Ромашка нахмурилась. Без света комната выглядела привлекательнее...

Тем не менее, рука не поднялась выключить лампу: ближайшие часа полтора она точно не сможет вновь уснуть.

Романия смахнула с ресниц вновь накруглившиеся капельки слез и обнаружила причину адской духоты: она забыла, пребывая в состоянии нестояния, открыть окна. Покачнувшись, встала, сопроводив своё неловкое движение острым словцом, и направилась к запертым рамам, осторожно поворачивая ручки и впуская в заморенную комнату такой же душный ночной воздух, провонявший ненавистным Романии ароматом лилий.
Вместе с тем девушка подняла занавеску на одном из окон, задумчиво взглянув на уличный пейзаж...

Она приезжала в это село каждое лето, сколько себя помнила, но каждый год воспринимала до боли знакомую картину по-разному. Взору Романии открылось... мало привычных утренних красот родного края: от чудесной, цветущей поляны и дороги а сторону храма сейчас было видно только забор, окружающий её участок, да освещенный фонарём клочок земли. Бестолковые мотыльки толпой бились о застеклённую лампу, из-за чего на траве метались их бледные тени.
И главное - тишина.
Тишина была чужда Ромашке. Живя в городских условиях, недалеко от оживленной автомагистрали, она привыкла находиться в вечном шуме. Привыкла к гудению автомобилей на трассах, привыкла к пьяным спорам ночных авантюристов под окнами её родной многоэтажки... мёртвая тишина сельской ночи, парадоксально, действовала ей на нервы больше, чем резкие звуки дерьмовых песен, играющих в потрепанных автомобилях (если таковыми их можно назвать) полуночных упырей, разъезжающих по дворам и разрывающих привычный уху городской гудёж.

Но тишина и раньше была настоящим испытанием для Ромашкиной психики.

Когда ей было около одиннадцати лет, она, как и многие другие дети, увлеченные крипипастой и её персонажами, которые ныне казались девушке третьесортными оплотами чьих-то больных фантазий, не могла не поразвлекаться тем, что искала в очертаниях своей тенистой комнаты силуэты незваных гостей-чудовищ. Глядя тогда в окно, она пыталась заставить себя увидеть в нем кого-то, кто не должен был быть за ним в такое позднее время в тихой, забытой богом деревушке...

Романия, все ещё вперившись взглядом в атакуемый мотыльками фонарь, тоскливо усмехнулась собственным воспоминаниям. В одиннадцать лет её волновала только потенциальная невозможность увидеть какого-нибудь Джеффа Убийцу в своём саду... и жалко было, что сейчас её волнует совсем не это.

Мысли постепенно выстраивались в ровный поток. Ромашка отошла, наконец, от окна, взяв с захламлённого стола свои наушники, и не без усилия отыскала в этой куче всего свой телефон. Самое время для того, чтобы послушать музыку и почитать старые переписки с подругой...

Будто бы ей было нечего читать. На верхней полке лежало два тома Росмэновского "Гарри Поттера", потом и кровью выпрошенных у матери в каком-то любительском магазинчике в столице, рядом с ними немым укором примостился "Ходячий Замок" Дианы Уинн Джонс. И это лишь капля в море - в прихожей стояло три шкафа с книгами, составлявшими лишь половину домашней библиотеки... но Романия отдавала голос этим чертовым перепискам, при этом не отдавая самой себе в этом отчёта.

Вернувшись на свое просыхающее лежбище, Ромашка укромно устроилась в уголке у стены, завешанной постерами и рисунками, и открыла излюбленный чат, отматывая переписку на несколько месяцев назад. Тишина уже сменилась музыкой, ритмично долбившей в уши, и даже голова стала болеть будто бы немного меньше...

Май. 12 число. Переписка начинается привычно, без приветствия, либо с какого-то глупого мема, либо с рандомно вкинутой новости. Именно в тот день она началась с восторга самой Романии: парень, который ей нравится, позвал её на свидание во вторник!...
...Задумчивость вновь охватила девушку. Новость, так счастливо преподнесённая подруге, была почти неправдивой: это ведь сама Ромашка позвала этого парня на свидание. И подошла она к нему знакомиться тоже сама...
Замечательный был опыт, когда она осознала, что не такая робкая, какой себя считала, раз может беспардонно подойти к мальчику и сообщить о своей симпатии. Да и мальчик был весьма неплох, если так подумать...
Погружаясь все глубже в воспоминания недавно минувших дней, Романия вспомнила и первый в её жизни поцелуй, случившийся на том вторническом свидании, и то, как этот прелестный мальчик носил её - между прочим, достаточно тяжёлую, полную леди - на руках... как только ему хватало сил? Как он терпел её нервные метания и ревностные истерики?... Он ведь и остался бы с ней до сегодняшнего дня, если бы она не бросила его сама, устав вечно переживать о нем и решив, что в одиночестве ей вполне комфортно...
Несколько дней вниз. Ещё ниже... вот и день первого экзамена. Привычные пожелания удачи друг другу тут же сменяются обсуждением попавшихся вариантов работ. Это был первый и последний экзамен, который Романия написала легко... оставшиеся три, даже четыре, включая устную часть по иностранному, сопровождались мучительным стрессом и слезами.

"...они не курят натощак, и за спиной у них - филфак! А может, ГИТИС?..."*

Строчки любимой песни пробили брешь в размышлениях Ромашки и заставили её резко задуматься о своих нынешних проблемах. В самом деле, экзамены позади, а впереди новая жизнь, переход в вуз... Поступит ли она вообще туда, куда хочет? Да, баллы вышли хорошие, был даже шанс пройти на бюджет в одном из институтов, но её приоритетом-то был совсем другой... а там - только платное обучение. Возьмут ли её хотя бы на платку?... Она ведь не одна такая оригинальная - будущая лингвистка...

Пустующий взгляд Ромашки вдруг скользнул с потухшего экрана телефона на резко осветившуюся шторку занавешенного окна, и она вздрогнула, как укушенная, пытаясь вернуться в реальность и понять, что является таинственным источником света. Однако, вскоре послышавшееся тарахтение прояснило ситуацию...

"Машина."

Кому вообще приспичило приехать в это глухое село в без четверти полночь в четверг?

Гул стих, и снова воцарилась тишина, прерываемая теперь лаем встревоженной собаки из крайнего дома. Страшная, просто чудовищная была псина: чёрная, косматая, как черт, ещё и злая от того, что вечно голодная...
Проходить мимо этого дома было страшно даже днем, ведь никогда не знаешь, привязано ли это чудовище к своей конуре.

В позапрошлом году, когда Ромашка приехала сюда с подругой, псина была немного тише. Однако, одной ночью, когда они вместе вышли в гостиную похихикать за чашкой чая, из дальнего дома вдруг раздался монотонный, протяжный вой.
Подруги замолчали, в ужасе слушая собачий плач, повторяющийся снова и снова. Стало страшно и тоскливо... и обе, не выдержав, тогда рванули в комнату, испугавшись крика псовой трагедии.
Спустя два дня после того, как Романия услышала этот вой, жена хозяина чёрного пса скончалась.

Ромашка выдохнула и вновь встала с кровати, испытывая сильное желание промочить горло. Где-то на кухне должна стоять бутылка минералки...
Держа телефон в руке, выкрутив громкость музыки в наушниках на максимум, девушка двинулась на выход из комнаты. Тихонько открыв дверь, оглянулась...
Гостиная всегда казалась неприветливой по ночам, в основном за счёт того, что во всю стену в ней было окно с видом на тёмный сад. При свете в мутных стёклах можно было рассмотреть лишь свое отражение и огонёк дальнего фонаря... но без освещения через эти окна был виден двор. Точнее, его тенистые контуры, в которых могло скрываться все, что угодно...
Поэтому Романия поспешила включить свет. Заветная бутылка воды встретила её прям в гостиной, и, ловко отвернув крышку, она с жадностью сделала несколько больших глотков. Солоноватая вода подействовала, как оживляющий напиток. Даже дышать стало легче...

И теперь, пребывая в относительно потрезвевшем сознании, Ромашка попыталась рассмотреть сад сквозь огромное окно. Тщетно. Свет старой люстры не давал ничего увидеть, а выключать её как-то не очень сильно хотелось....
Однажды Ромашке приснилось, как сквозь это окно за ней наблюдает Джефф Убийца, которого она так любила и боялась в детстве. Сон был настолько ярким, что она тогда проснулась в ледяном поту... благо, проснулась утром, и уже никакие Джеффы не могли угрожать ей.
Теперь Джефф впечатался в Романиеву жизнь лишь футболкой с изображением его страшной рожи, которая была надета на ней в эту минуту. Подруга подарила ей её на День рождения, хохоча и приговаривая, мол, "это чтоб всегда помнить счастливое детство!".
Делая ещё глоток минералки, Романия задумалась о том, что увидеть за этим окном кого-то постороннего, в самом деле, было бы страшно. Несмотря на то, что двери в дом заперты, а открытым осталось лишь одна крохотная форточка - вход для загулявших котов - она вряд ли была бы в безопасности...
Поёжившись, Ромашка быстро поставила бутылку на место и, оставив люстру гореть, вернулась в комнату... Вернулась бы, если бы не содрогнулась всем телом в проходе.
Ей показалось, что картина над её кроватью смотрит на неё более сурово, чем обычно.
Это была картина по номерам, раскрашенная и повешенная тут в прошлом году, и изображала она, в общем-то, персонажа комичного, чего стоили одни только его синие волосы... Тем не менее, на миг девушке показалось, что глаза синеволосого придурка смотрели не в сторону, как обычно, а на неё, со свирепостью и жадностью, присущей какому-нибудь голодному хищнику.
Но теперь этот странный персонаж снова смотрел в никуда своими криво закрашенными жёлтыми глазами. Ромашка выдохнула, закрыла за собой дверь и вернулась на кровать, снова открывая переписку...

Беспокойство накапливалось в груди, оседая по капле леденящей тяжестью. Романия могла слышать тишину даже сквозь громкое пение любимой группы. Чувствовать её каждой клеткой тела. Так это было странно - осознавать, что из пяти человек в доме бодрствует только она...

"Ровно в полночь, а точнее - в ноль минут и ноль часов - запирают свои двери на тяжёлый засов все рестораны и кафе, и только люди в галифе встают у входа..."

Ромашка глянула на часы - действительно, уже три минуты минуло с полуночи.