Аня
Можно быть сиротой при живом родственнике, который буквально должен заменять тебе мать?
Я считаю, что да.
У меня не осталось никого и ничего, когда меня оторвали от родителей, кроме квартиры, бабушки по папиной линии. Его родной матери Нины Николаевны Лебедевой.
Нина Николаевна не особо любила меня. Она была против союза с моей мамой, так как моя мама не была ответственной женщиной. За то, своего сыночка очень любила!
Как только я родилась, она сразу оставила меня на отца. В конечном итоге они развелись, меня оставили с отцом, а она ушла и не связывалась со мной вообще. Единственное, что она сделала для меня — платила алименты, чтобы не погрязнуть в долгах.
Что с ней сейчас, я не знаю.
Папу тоже лишили прав. Он, когда мама «сбросила балласт», еще присматривал за мной. А вот когда мне было десять он стал выпивать. И меня передали бабуле.
Бабушка была строгой. С рождения занималась моим воспитанием. Она всегда считала, что нужно быть жестче со мной, чтобы я не стала копией своей мамы, или даже хуже, чем она. Называть её строго по имени и отчеству. Нина Николаевна была женщиной с железной волей и холодным сердцем. Каждый день начинался с её рёвом, который раздавался по всему дому, когда она ругала меня за малейшие прегрешения. А я просто пряталась за книгой или телефоном как за броней. Лучше всего молчать. Если перечить, то поставит на горох или треснет кухонным противным полотенцем.
«Я со стеной разговариваю?!» — кричала Нина Николаевна.
С годами я научилась бояться бабушки, но ещё больше — мечтать о свободе.
Вот сейчас я буду делать уроки... И в комнату вновь войдет Нина Николаевна, просмотрит мой дневник и, увидев там очередную «тройку» по геометрии, начнет ругаться.
Учиться нужно было не ниже, чем на «четыре».
И только к шестнадцати я отучилась от этой боязни.
«Я со стеной разговариваю?!» — крикнула бабушка, отбирая у меня книгу. Её глаза, такие же голубые, как мои, я смогла сравнить с самым твердым льдом. На её крики я молча вставала и уходила.
Надеюсь, я не буду такой же как она.
Я мечтала о том, как однажды покину эту квартиру, где каждый уголок пропитан холодом и отчуждением. Бабушка, хоть и была рядом, оставила во мне ощущение пустоты. Словно я была в клетке, где лишь строгие правила и упрёки заменяли любовь и поддержку. С подругами в школе я делилась мечтами о настоящей семье, о том, как хорошо было бы чувствовать заботу, а не только требования.
Но осталось совсем немножко...
Сейчас мне восемнадцать, я заканчиваю одиннадцатый класс, физико-математический профиль.
Хоть, я шарила за математику, у меня проявлялась склонность и к гуманитарным наукам. Пошла на физмат только чтобы поступить на дизайнера, графического дизайнера. В коллективе у меня была репутация той самой «культурно посвященной» со стаканчиком латте в руках и какой/нибудь книжонкой русского классика. У меня были прекрасные отношения со всеми. Кроме Емельянова.
О, как он вымораживал своим присутствием!
Сыночек богачей, типа добился всего сам. Что процентов родители подсобили... Что говорит о человеке, который может перепутать формулы или разобрать предложение на русском неправильно...
Ситуация как в «Ромео и Джульетте»: никто не вспомнит ныне тех причин, что послужили поводом раздора...
С самого десятого класса так. Он называл меня «поехавшей».
Это был десятый класс. Сашка перешёл к нам из другой школы.
Перерыв двадцать минут. Мы кушали в столовой, когда этот имбицил задел меня своим портфелем, и я чуть не подавилась кашей. Даже не извинился.
—Больно широкий?! — крикнула я, откашлявшись. Саша повернулся в мою сторону.
—Извини, мышонок, ты слишком неприметная, — он усмехнулся. Не похоже, что он был искренен.
Я взглянула в его глаза. Серые, как ночное небо... Единственная хорошая черта в нём, наверное.
«Отомщу,» — подумала я. И на этой же перемене, выходя из столовой, я, надевая сумку, действительно случайно треснула его ею. Причём не абы куда, а в живот. А сумочка была тяжелая, доверху набитая учебниками и тетрадями.
—Ай блять! — заорал Емельянов, не стесняясь окружающих, — Нельзя ли по осторожнее?
—Извини, не заметила, — также смеясь ответила я.
Тогда я и подумать не могла о том, что он посчитает мои извинения наигранными, ложными, неискренними...
В тихом классе, где всегда царила дружелюбная атмосфера, разразилась неожиданная ссора между мной и Сашей.
И так каждый раз. Утро начиналось прекрасно. Солнечные лучи ещё не пробивались сквозь узкие окна, освещая лица одноклассников, а их внимание было приковано к бушующему конфликту. Саша, вспылив, упрекал меня в том, что я «всегда ставлю себя выше остальных» и подкладывал меня, а я в ответ указывала на его эгоизм и невнимание к другим.
—Эй! Уйди с моего места!
—Пиздуй куда шла, Лебедева. До урока целых три минуты, — Емельянов противно усмехался, закинув свои ноги на мой стул. За мной сидел его друг, так что Саша был частым гостем здесь, у моей парты.
—Шуруй отсюда!
—И не подумаю. Вот если дашь русский списать...
—Больше тебе ничего не дать? — прикрикнула я. Он усмехнулся, собираясь что-то сказать, когда прозвенел звонок, вместе с ним зашла учительница, нашла классная руководительница, Галина Васильевна.
—Все по местам! Звонок был!
Саша не перечил, ушел на свое место, третий ряд, третья парта. Я оглядела класс. И вдруг заметила, как Саша, растерянный и задумчивый, смотрит в окно.
Это мгновение, наполненное некоторой тишиной, нарушаемой жужжанием ламп, заставило моё сердце забиться чаще, я не поняла, почему. Что-то в нем произошло, что-то, что я не могла понять...
«Больно ты высокомерный, Санёк...» — подумала я, присаживаясь на место, услышав разрешение учителя, опуститься на своим места.
Сейчас я вновь иду в школу. Вроде бы все стабильно...