Дорога к божественному контененту

В раннем детстве мне казалось, что я предназначен для чего-то великого.
Возможно, меня перехвалили бабушки. Они часто говорили мне какой я умный, стану самым известным ученным и вообще, Женечка самый великолепный ребенок на земле. Кстати, я ненавидел любые дворовые сокращения своего благородного имени. Помню, один раз, отец, наказывая, назвал меня Жекой, я неделю с ним не разговаривал, даже под укорами и просьбами матери.

Матушка мало чем отличалась от моих бабуль. Даже скорее больше них поддерживала эту странную вакханалию. Покупала мне много книг и энциклопедий.
Почему-то все мои домашние женщины верили, что я сверхумен. Могу читать «Игрока» Достоевского в первом классе. В идеале знаю теорию скрипичной музыки, хотя скрипки у меня никогда не было. Наизусть могу рассказать Евгения Онегина. Он мне, кстати, нравился, потому что был моим теской.
Однако когда я окончил школу, то как-то разуверил в свою гениальность и уникальность. Даже не знаю почему. Сейчас бы я назвал это выгоранием. Мне просто надоело узнавать что-то новое, чему-то учиться. Надоело обезьянкой вставать на стульчик, чтобы прочитать какой-то непонятный стих моим родственникам из Пупкино-Залупкино, коих я больше никогда в жизни не увижу. Видимо, даже будучи ребенком весь этот «ум не по годам», навязанный моей семьей, быстро надоел. Но не отменил факта, что я особенный.
Мне казалось, я ношу на плечах непосильную ношу, чуть ли не спасителя нашей вселенной. Что я до сих пор все так же особенен. А особенные лежат на диване, прожигая взглядом потолок, и ждут своего часа совершить что-то феноменальное, изредка смотря по телевизору глупые сериалы.
Но к моему удивлению даже в университете моя жизнь не стала похожа на американский сериал, с особенными детьми. Скорее каждый день моей напоминал русский многосерийник, где не менялись ни актеры, ни картонные декорации, и в целом происходило что-то смешное, может драматичное, но совершенно обычное. Пол страны так живут, и я с ними заодно.

Сейчас я уже давно не грежу подобными мечтами. Жизнь у меня не самая интересная. Мрачный подъезд хрущевки, где изредка под ногами хрустели тараканы, вряд ли когда-нибудь сменится на холл элитного жилого комплекса, вход на территорию которого, разумеется, только по пропускам.
Кажется, я был рождён, чтобы всю жизнь прожить, лицезря этот отвратный подъезд, умереть в липкой квартире с советскими обоями, чтобы мои дети прожили такую же серую жизнь, унаследовав это великолепие, и на своей старости так и не поменяв голубую плитку в ванной.

Однако сейчас мои мысли витали не в болоте моего финансового положения и жизненного пути. Я возвращался к раздумьям о тех злосчастных документах, которые по моим мнениям должны были принести мне неплохую сумму, а на деле оказались липой. А может не совсем липой. Куда-то же они меня привели. Точнее везли.

Даже едя в черном внедорожнике, что забрал меня поздно ночью, я до сих пор думал, что это одна большая шутка, юмора которой я не понимаю, но делаю вид, что смешно.
Угрюмый водитель не разговаривал со мной и даже не глядел через зеркало заднего вида. Я незаметно забил на телефоне перевод стандартной фразы и быстро прочитал, как научился.
- Я могу покурить? - спросил я на французском, пытаясь подражать глупой интонации Лионеля, когда он ругался на своем родном.
Водитель что-то буркнул. Я не стал переспрашивать и достал из кармана пальто пачку сигарет. Открыл окно и закурил. От табака меня не затошнило, а я успел подумать, что теперь буду проблевываться каждый раз.
Конец сентября выдался жарким, лето, видимо, не хотело уступать и застоялось. Однако осень отвоевывало свое право на прохладу ночью, поэтому морозный воздух ударил мне в лицо, распахнув мои одежды. Шею неприятно обдуло.
Я знаю, что ехал в неизвестность. Даже если это все окажется огромной ошибкой - впутаться в эту аферу - я хоть попытаюсь получить беззаботную богатую жизнь, о которой так мечтал. У меня было предчувствие, что все скоро изменится, однако я совсем не понимал как, и совсем не понимал, в какую игру играю.
Часы на запястье запищали. Не выпуская из рук сигареты, я посмотрел на уведомление.
«Все в порядке?» - высветилась смс на английском.
Я поджал губы. Подумал, что не стоит выливать всю грязь, что была у меня на уме и все на том же коротко ответил:
«Думаю, они не заметили разницы», - я глянул на водителя, который выполнял свою работу и даже не обратил внимания, что я что-то печатаю, - «Почему не спишь?"
«Не мог уснуть, без тебя пусто в квартире, не спится».
Моё сердце сжалось. Меня все еще терзали противоречивые чувства нашего последнего разговора, поэтому решил не тревожить ни себя, ни его и быстро добавил:
«Я хочу спать. Лягу в машине. Утром напишу».
Я докурил и выкинул окурок в окно. Еще немного подышав свежим воздухом, я нажал кнопку стеклоподьемника и развалился на заднем сиденье. Перьевая немного пахла моей прокуренной квартирой. Была у меня одна глупая привычка - спать, обнимая ее. Она была из очень плотного пуха, и с усилием ей можно было забить человека. Я не удержался от соблазна взять ее с собой. Впрочем, опрометчивым решением это не было, я уютил на ней свою голову и решил поспать.

Разбудили меня рано утром, потому что мы куда-то приехали. Через открытую дверь заднего салона, я почувствовал запах моря и, ударяющий по ушам, крик чаек. Водитель потряс меня за плечо, хотя явно заметил, что я уже открыл глаза. Я на мгновение забыл, где нахожусь и недовольно глянул на него, но потом невольно проматерился на французском и поднялся, все так же сжимая в руках подушку.
Я выпрыгнул из машины и принялся разглядывать еще не проснувшийся город, куда меня привезли. Но моя сонная голова отказалась переваривать местную архитектуру. Пока мой сопровождающий открывал багажник, я включил часы и глянул время. Шесть утра. Я поспал, в лучшем случае, часов пять.
Он открыл входную дверь отеля и помог мне донести вещи до комнаты, отдал ключ-карту и ушел восвояси, видимо счел, что его работа сделана. Я не стал долго стоять в коридоре, запнул сумку в номер, вставил ключ-карту, чтобы был свет, и, поспешно вытащив телефон из кармана, включил камеру.
Я просмотрел комнату через телефон дважды. И лишь потом убрал.
Я сразу же открыл онлайн карту, чтобы понять, где мы находимся. Анапа. Зачем нас привезли в Анапу?
Я открыл плотные шторы и выглянул в окно на черное море. Отель находился не то чтобы рядом с ним, но воду было хорошо видно. Пазл сложился сам по себе, когда я увидел недалеко отсюда морской пирс. Мы выйдем в море. Неужели для этого всего необходим такой сложный непонятный план? Почему французу сразу не сказали приехать сюда?
Я быстро настрочил сообщение Лионелю на английском: «Меня привезли к морю. Сижу в отеле, пока ничего не сказали», - Я не был уверен, что Лионель знает, где находится Анапа, и что это вообще такое. Поэтому решил, что он обойдется без этих подробностей.
Чувствовал я себя как выжатый лимон, но спать не хотелось. Я понятия не имел, чем заняться. Может сходить в душ? А может постараться отыскать остальных "избранных"? Лионель не знал, как они выглядят. И мне, на удивление, их не представили. Значит, нас не хотят знакомить, пока мы не окажемся на борту. Почему? Боятся, что мы захотим, сговорившись, свалить? Но в отличие от других у меня есть преимущество.
Я достал листы из рюкзака и разложил их на постели, еще раз посмотрев.
Я не привык сидеть без дела, а заняться мне совсем нечем. Даже нет настроя залипнуть в телефоне. Кошмар, во что я ввязался? Кажется, я уже восьмой раз за двадцать четыре часа спрашиваю себя об этом. Я посмотрел в телефон. Лионель не прочел мое сообщение. Наверное, еще спит. Я бы тоже поспал, но совсем нет желания. Напоминает именно те моменты приливов энергии, когда хочется делать все в мире. Я бы на скакалке до обморока попрыгал, если бы она у меня была. А может просто перестать грузить себя и отдохнуть?

Я спрятал документы в рюкзак в подложку на дне, наконец-то снял пальто и отравился в ванную, чтобы хоть как-то успокоиться.

Наш с Лионелем план казался мне хорошим ровно до момента неопределенности, который заставил меня несколько часов отмокать в воде, слушая музыку. Я даже взял книгу с собой купаться, хотя не то чтобы у меня осталась любовь к чтению, привитая моей матушкой. Просто книга дарила мне чувство спокойствия и удовлетворения, даже не столько ее чтение, сколько ее наличие. Она лежала на краю раковины, а я изредка на нее поглядывал. Это был «Барбаросса» на русском языке, у которого Лионель сменил мне обложку на сборник чего-то французского, чтобы не вызвать лишних вопросов. Ведь русского Лионель не знал от слова совсем, не беря в расчет корявое «здравствуйте», моего имени и парочке матов, которые он выучил за семеро добрых суток со мной.
Я жил с ним не так долго, чтобы полностью перенять его привычки, но что-то усвоилось. Единственное, что обрадовало меня до глубины души: он курил - и мне, слава всевышним, не пришлось становиться человеком здорового образа жизни, ради этой сомнительной авантюры.
Странно, что мысли об этом глупом мальчишке меня сейчас успокаивали. Я не стеснялся называть его французским дурачком, но не думаю, что он обижался. Он сам говорил, что идиот, потому что приехал в Россию из-за того, что всю жизнь считал своим проклятьем и несчастьем. Я даже его жалел. К счастью или сожалению, я никогда не пойму, как голос может стать твоей напастью, но и в его шкуре я не был. Хотя его истерики, когда он просил это неведомое нечто замолчать, были действительно пугающими.
Однако это неважно. Лионель хотел расправиться с напоминанием о своей странности, как со страшным сном, и больше никогда не забивать этим голову. И я любезно оказал ему эту услугу.
Теперь я Лионель Моро. А он, пока что, Евгений Коваль. Как только я выясню, что происходит, он вернется в свою прекрасную страну круассанов. И мы больше никогда не встретимся. Надеюсь, больше никогда не встретимся? Не то чтобы. Лионель был славным парнем. Хоть мы и крутились в совершенно разных кругах, и он меня иногда не понимал, но был как диковинка. Интересная непонятная ягода.
Я снова посмотрел на дисплей часов. Он не ответил. Даже не прочел. Уже восемь утра. Этот жаворонок уже как полчаса должен попивать кофе и радоваться жизни.
Я незамысловато набрал еще сообщение.
«У тебя все хорошо?»
Прочитал. Не ответил. Вышел из сети.
Ты сам все испортил, Женечка. В моей голове все еще не хотела селиться мысль, что я виноват, что француз больше меня знать не желает и уже не рад нашему знакомству.
Помню, он смотрел на меня недоумевающими глазами, когда на его вопрос, почему я ворую, ответил, что воровство - это искусство, а для искусства не нужны причины, значит, у меня нет причин не воровать. Сначала он удивился этому высказыванию, потом рассмеялся, а потом, кажется, воспринял его всерьез. Я не стал ему объяснять, что эта шутка имеет более широкое значение, чем мои попытки жить не бедно. Однако захочет ли он вспоминать это с той же самой улыбкой, что и тогда?
Я вылез из ванной. Обернулся в белое отельное полотенце и, забрав из ванной книгу, развалился на постели, словно это был ничем не примечательный день.
Однако мне быстро надоело лежать, и я, как заведенный, сначала побродил по комнате, а потом выглянул из номера. Двери протяжно запищали, напоминая, что я не вытащил карту.
Я, испугавшись, захлопнул ее, а после протяжно вздохнул. Я люблю все планировать и данная ситуация не очень хорошо сказывается на работе моего мозга, а я должен быть спокойным и собранным.
Внезапно в дверь постучали, я от испуга подпрыгнул и, переведя дух, открыл.
На пороге стоял седоволосый мужчина, в строгом костюме, чем-то напоминающий моего школьного химика, который строил из себя с помощью классики напыщенного павлина. Он протирал тряпочкой свои очки.
Я наклонил голову набок, но ничего первым не сказал.
- Лионель Моро, мы сейчас собираемся внизу. Завтракать.
Он из организации. Должен знать, что Лионель не понимает по-русски, и я уточнил:
- Petit-déjeuner?
Он рассеяно кивнул. Тогда я прокашлялся и переспросил:
- Breakfast?
Тогда мужчина воспрянул и уверено сказал мне на английском спуститься на первый этаж. И ушел.
Пришел разговаривать с французом, совсем не зная французского? Дедок слишком в себя поверил.
Лионель знал английский, это единственная причина, по которой я пошел ему навстречу. Иначе бы пытался дед мне объяснять, что и как.
Я переоделся в свою обычную одежду и спустился вниз.
За дальним столиком в холле-ресторане сидело двое. Я приземлился на свободное кресло, рядом с девушкой, которая сразу оторвала взгляд от телефона и улыбнулась мне, кокетливо загнав прядь волос за ухо. Но я уткнулся в лист меню. Из-за чего ее боевой настрой стразу спал, и она снова вернулась к просмотру видео на телефоне.
- Странные эти иностранцы...
Я еле сдержался, чтобы не усмехнуться. Однако тут же мысленно отвесил себе оплеуху. Русская? В документах не было никакой русскоговорящей. Нас будет не четверо?
Рядом стояла низкая официантка, которая внимательно смотрела на меня, видимо в ожидании, что я наконец скажу, чем хочу отзавтракать. Я заказал омлет с сырным соусом, разглядывая Бониту Лопес. Загорелая мексиканка, единственная, кто увлеченно ела. На удивление без телефона. Лифт звякнул. В холл вышли недостающие члены этого молчаливого сборища. Немец Джокэм Штум, которого за шиворот тащил Луис Моренто. А позади них важно вышагивал тот дед.
А вот как звали меня, никто не знал. И я, по идее, не знал.
В этот момент передо мной поставили тарелку с омлетом. Я выдал тихое французское «мерси» и принялся есть. Я был голоден.
Краем глаза я заметил, как старик махнул официантке, и она скрылась за дверьми кухни.
Джокэм и Луис сели рядом с Бонитой. Девушка не обратила на них никакого внимания.
На самом деле я был не прочь пообщаться с ними, но нас разделял языковой барьер. Не знакомить нас не было смысла, мы все равно не смогли понять друг друга.
- Кто из вас не говорит на английском? - спросил старик.
Я взглянул на Бониту, она не понимала, о чем идет речь.
Луис ей сказал что-то на испанском, она на это покачала головой.
- Она говорит только на испанском, я буду ей переводить, - сказал Луис на английском.
- Все вы и так знаете, зачем сюда приехали, - сказал старикан на английском, - Я буду вас сопровождать.
- Вы так и не сказали, почему мы слышим голоса, - возразил Джокэм.
- Всему свое время.
Джокем сказал:
- Мы устали от этого. Никому из нас проще не жилось. И мы не хотим беспрекословно слушать вас, пока никто не знает, в чем дело.
- Вы слышите голоса природы, - ухмыльнулся старик, - Вы являетесь носителями силы дидей. И они желают вернуть вас домой. Остальное вам знать не обязательно. Никто вас туда силой не тащит. Хотите излечиться - вперед. Нет - возвращайтесь домой. Мы улетаем в два. В час всем быть собранными. Тем, кто не позавтракал, приятного аппетита.
Старик замолчал, видимо, чтобы дать переводчикам время объясниться. А после он протёр очки фибровой тряпочкой, пожелал нам ещё раз приятного аппетита и ушёл.
Русская встала следом.
- Аппетита нет, - забавно спародировала она и ушла.
Остались Джокэм, Луис и Бонита. А моего омлета не осталось. Джокэм грустно разглядывал мою тарелку. Увидев, что я смотрел на нее, он неуверенно извинился.
Луис и Бонита о чем-то увлеченно бренчали. Они оба были из стран, где почти все разговаривали на испанском. Из нашей вакханалии были единственные не ограничены языком.
Я заказал кофе и еще один омлет.
- Как вы думаете, что происходит? - спросил я, глянув на Луиса.
- Без понятия, - ответил тот, - Я думаю, что надо сваливать.
- Будь я как вы, я бы уехал не задумываясь, - сказал Джокэм.
- А как тебя привезли в Россию? Ты же...- по идее, я должен не знать его возраст, поэтому я быстро исправился, - Не выглядишь, как совершеннолетний. И ты иностранец, я прав?
- Да. Я из Германии. Этот дядька явился к моим родителям. Они поговорили, не знаю о чем. И мама оформила на него доверенность, как на близкого члена семьи. У меня выбора нет. Мои родители фанатично религиозны. Думаю, он это знал и сказал, что мой «недуг» либо божье благословение, либо что-то от дьявола. Вот они меня ему и отдали.
Я пробарабанил пальцами по столу и спросил:
- Хочешь есть?
- Да, прости за омлет. Мне просто очень хотелось пожевать что-то.
Я махнул рукой, мол, ничего страшного и принялся за латте.
- Я потом пойду в магазин. Хочешь со мной?
- Да! Хочу! А как тебя зовут?
- Я Лионель. Приехал из Франции.
- Я Джокэм.
- Я Луис. Это Бонита. Я из Чили. Она из Мексики. Она не знает английский, поэтому...боюсь ей ваши разговоры, как писк мышиный.
- Спроси, может ей чего-то купить?
Луис обратился к Боните, видимо, коротко передал ей суть нашего разговора и выполнил мою просьбу.
- Она сказала, что ее из аэропорта привезли прямо сюда. И она бы была не прочь попробовать чего-то местного, так как впервые за границей.
Бонита протянула мне конверт.
- Это деньги организации, - пояснил Луис, - Она сказала, что ей они не нужны.
Я кивнул, поднялся и протянул Джокэму руку, и мы вместе направились гулять.

Осенняя Анапа меня удивляла своей морской мерзлотой: самое то, чтобы я мог расхаживать свое шикарное черное пальто, которое купил за десятку от заказа. Оно было великолепным, я очень ждал прохлады, чтобы его надеть. Смотрелся я в нем статно. Джокэму оно тоже понравилось, что он постоянно поглаживал приятную ткань.
Джокэм был обычным подростком, который явно интересовался модой и любил красивую одежду. Хотя мое подсознание явно принимало его за ребенка, потому что я постоянно подавал ему руку и спрашивал, не устал ли он. А потом мысленно бил себя по лбу. Ему пятнадцать. Ему явно стремно ходить за ручку, и его короткие ноги не так быстро устают. Однако, на мое удивление, он всегда брал мою протянутую ладонь, словно в этом не было ничего странного. Я просто смирился и постарался привыкнуть.
С помощью навигатора мы нашли супермаркет. Я взял тележку. И пока набирал еды Боните, думал, сколько мне надо купить сигарет на три месяца. Хватит ли мне денег? Ну, если что позаимствую из конверта Бониты для своих нужд. Ей оно все равно не нужно. Даже не воровство.
Я, не задумываясь, накидал каких-то чипсов, крекеров, газировок - все, что казалось мне русским, изредка кивая Джокэму, когда он спрашивал, можно ли ему купить это или то. Иногда я сам предлагал ему что-либо взять.
Уже на кассе для себя я взял цельную упаковку сигарет, пообещав не прилегать на них. Оплатил я это все деньгами Бониты. При этом совесть меня не мучала.
После магазина у нас осталось уйма времени до отъезда. Я сразу предложил Джокэму взглянуть на море. Он согласился.
Мы вышли на набережную, спустились к морю, где на широком высоком бардюре брусочками было выложено подобие лавочек, из-за чего на них можно было сесть и лицом к морю, и к набережным кафешкам. Я перелез через это лавочное сооружение тянущееся до порта, чтобы глядеть на волны и наблюдать, как-бы Джокэм не навернулся с камней, которыми был обложен берег пляжа.

Старик так просто нас отпустил, неужели все равно, если кто-то из нас свалит? Или эта операция не столь важна, как я думаю? В это вложено много денег, и я не понимаю зачем. Ради того, чтобы мы думали, что мы реально особенные?

Джокэм прыгал по камням, ему, кажется, было не до этого. Хотя возможно, он задавался этими вопросами тысячу раз, пока его везли в Россию.
- Лионель, смотри, - он протянул мне ракушку, выбив меня из мыслей.
Даже не заметил, как он нашел ее между камней.
- Это раковина хищного моллюска. Их живет тут очень много. Называется рапан. Ты можешь ее взять. Их часто забирают, - я посмотрел на часы и выдохнул: - Нам пора. Хочешь мороженое?
- Хочу, - он стал натягивать кроссовки.
Я собрал с лавочки пакеты и уже собирался уходить, как заметил, что Джокэм застыл и в недоумении смотрел на воду.
- Ты ничего не слышал?
Мимо нас проходили поздние туристы и иногда с пляжа доносились голоса, но я понял, что Джокэм имеет в виду совсем не этот посторонний шум.
- Нет.
Он переступил на камень ближе к воде. А потом...
- Джокэм!
Я не успел схватить его до того, как он прыгнул в ледяное море, из-за чего я громко проматерившись, бросил сумки и кинулся доставать его из воды, намочив штаны.
- Ты совсем дурной? Холодно же! - я поспешно набросил не него свое пальто.
- Прости, я не знаю, что на меня нашло, - он закрыл уши ладонями, - Оно говорит, голова раскалывается.
Я глянул на море, подняв наши покупки, и взял его за руку.
- Пойдем отсюда.
Мы вернулись в отель в двенадцать дня. И как-то молчаливо разошлись.
Мне собирать особо было нечего. Я положил книгу в рюкзак и хотел достать документы, чтобы еще раз посмотреть, но в комнату постучались.
- Можно я посижу у тебя? Я уже собрался, - Джокэм стоял на пороге с одной лишь дорожной сумкой.
Мне пришлось отложить предполагаемые дела. Даже с Джокэмом надо быть настороже.
- Все в порядке? - спросил я.
После моря он был как-то особенно угрюм и молчалив, однако я понимал почему. У Лионеля тоже случались подобные припадки. И я не то чтобы сильно удивлен. Лишь подумал, что теперь он будет чувствовать себя неуютно рядом со мной.
- Такое уже бывало. Раньше мы с родителями жили в Констанце - это город на берегу озера. А потом началось это. Мы переехали. И они стали одержимыми, потому что врачи мне не помогли.
Эту историю я знал. Родители Джокэма стали таскать его по мозгоправам, но те разводили руками и не могли найти причину наваждений. Однако услышать это от Джокэма было неожиданно.
Он сел ко мне на кровать.
- Я так хочу домой.
- Я останусь. Не переживай. Можешь мне довериться, а я буду тебе помогать. Я тоже пока не понимаю, что происходит.
- Я и на шаг не могу отойти от этого старикана. Мне страшно. Та девушка, Марина, она тоже странная. Когда я только приехал в Россию, я очень долго был один, а потом она появилась, я думал я смогу с ней подружиться, но...
Так её зовут Марина. Думаю, это не лишняя информация. Марина, мало того, что строила мне глазки, так еще и является потенциальной опасностью - может догадаться, что я не француз.
Я ласково спросил:
- Мы можем поговорить на эту тему, если хочешь. У нас час до отъезда.
- Ну, - он с явной задумчивостью начал, - Меня привезли самого первого. Я здесь уже месяц. Потом была та русская, она тут две недели. Она пыталась со мной подружиться, я сначала обрадовался, но потом она начала болтать о дидеях, культе, восхваляла организацию и этого старика. Чуть ли не в ноги ему кланялась.
- Ты хочешь сказать, что она знала о дидеях до того, как нас сегодня внизу собрали?
- Да. Ее привезли сюда рано утром, и мы сразу же позавтракали. Она еще ни с кем не встретилась, но начала мне это все рассказывать. А я тогда еще ничего не знал.
- Ты не знал, зачем тебя привезли в Россию?
- Я думал, что мама меня продала. Когда привезли русскую, я хоть и стал спокойнее, но она чокнутая. Потом приехал Луис, но мы с ним не разговаривали. Я спросил у него, что он думает по этому поводу, он не ответил. Я думал, что он не знает английского. Бониту я сегодня впервые увидел.
- Мне тоже это все не нравится. И если честно, я никому не доверяю. Ни старикану, ни Луису, ни девочкам. Поэтому нам надо держаться вместе, а этот разговор мы оставим в секрете. Ты хоть и младше, но взрослый мальчик. Должен головой думать.
- Если бы я не думал, меня бы тут не было.
Я задумался, однако меня вырвал звонок телефона - стандартная скучная мелодия, которая не менялась со времен его приобретения.
Лионель... Я взял трубку. И не буду скрывать, был рад его звонку, однако вместо его звонкого голоса услышал на русском языке:
- Рад, наконец, услышать тебя.
Я коротко посмотрел на Джокэма, однако быстро сдался.
- Кто это? - спросил я на русском.
- Не суть. Где тетрадь? Она у тебя? В квартире этого мальчишки мы ее не наши, может, ты подскажешь?
- Где Лионель?
Короткий сигнал дал понять, что разговор на этом окончен. Глядя на мое растерянное бледное лицо, Джокэм явно передумал спрашивать, что это было, лишь недоуменно смотрел на меня, пока я сжимал телефон.

Случилось то, что я хотел меньше всего - Лионель вляпался в дерьмо из-за меня.