ФИНН.ЗДРАВСТВУЙТЕ, МИСТЕР БОГ, ЭТО АННА.

Анну интересовало все и вся. В любой предмет она погружалась настолько глу­боко, что ее почти ничто и никогда не пугало. С лю­бым явлением она была готова встретиться на пред­ложенных им условиях. На каком бы уровне оно ни существовало. Анна ничего не имела против прибыть туда с дружественным визитом. Иногда, правда, она попадала в ситуации, для которых у нее не находи­лось подходящих слов. Она создавала их себе сама - будь то нечто совершенно новое, или старая идея в Новой одежке - как например, той ночью, когда она сообщила миг. что «свет, он расплывается».

Разумеется, я обязан был знать, что свет расплывается, но до сих пор как-то не сложилось, поэтому мы отправились на темную улицу, вооружившись фонариком и рулеткой. С помощью ближайшего му­сорного ящика и железнодорожной стены мне было наглядно продемонстрировано, что свет действитель­но, расплывается. Диаметр стекла фонарика был че­тыре дюйма. Мы установили его на крышке мусор­ного контейнера и направили луч на стену. Измерив получившееся на ней пятно света, мы обнаружили, что его диаметр превышал три фута. Ящик вместе с фонариком отодвинули на несколько шагов назад, после чего снова измерили пятно света; теперь оно превышало четыре фута шесть дюймов. Да, свет как-то определенно расплывался.

- Почему, Финн? Почему он так делает? Мы пошли обратно в дом, достали карандаш и бумагу, и я все ей объяснил.

- Ты можешь сделать так, чтобы он не расплы­вался?

Пришлось перейти к линзам и рефлекторам. Все это было проглочено, переварено, уложено на нуж­ные полочки и взято на вооружение на случай новых непредвиденных событий.

Зеркальная книга дала Анне новый способ до­бывать всякие интересные факты, научив вывора­чивать вещи наизнанку, ставить их с ног на голову или просто переворачивать на другой бок. То, что кое-какие из ее фактов были вовсе даже и не фак­тами, а форменными фантазиями, ее ничуть не волновало, ибо к этому времени у Анны уже имелось свое совершенно определенное мнение о том, что есть факт.

Факт был жесткой наружной скорлупой смысла, а смысл был нежной живой субстанцией, скрытой внутри факта. Факт и смысл были главными движу­щими силами в механизме жизни. Когда шестеренка факта цеплялась за шестеренку смысла, они начина­ли вращаться в противоположных направлениях, но стоило вставить между ними шестеренку фантазии, и направление снова становилось единым. Фантазия была и остается очень важной частью машины. Она может завести бог весть куда, но за ней все же стоит последовать. Иногда оно того стоит. В зеркальной книге правое становилось левым, так почему бы не повернуть все в другую сторону и не посмотреть, что из этого получится? Ньютон открыл свой закон, и Анна от него не отставала. Ее закон выглядел так: для начала выверни это наизнанку, потом поставь с ног на голову, потом задом наперед, потом с боку на бок, рассмотри как следует, что по­лучилось, а потом можно кричать: «Финн, а ты зна­ешь, что если прочитать комнату наоборот, то полу­чится вересковая пустошь?» (Английское слово «room» (комната), прочитанное в обрат­ном порядке, дает слово «moor» (вересковая пустошь, тор­фяник)) Ну да, комната - это место, огороженное стенами, а пустошь - это мес­то, принципиально не огороженное никакими стенами. так что некий тайный смысл в этом явно есть, не так ли? То же на тему комнат: «Финн, если прочи­тать крышу наоборот, получится какая-то бяка. Можно, я вставлю туда букву "l", и тогда получится пол?»( Если слово « roof » (крыша) прочитать наоборот, то получит­ся бессмысленное слово -foor-. а если в него добавить букву «l», то результатом будет (пол).) Почему бы и нет, собственно? Или: «Финн, а можно считать, что распятие - это окно, потом) что это дверь наоборот?»( Rood (распятие) есть обратный вариант (дверь).) «Финн, а ты знаешь, что "жил" - это дьявол задом наперед?» («Lived - (жил) есть обратный вариант devil» (дьявол).) «Финн, а ты в курсе, что Анна наоборот будет Анна? » Ладно-лад­но, это все просто совпадения, так что в расчет не идет. Но, как бы там ни было, получается смешно, а ре­зультат иногда превосходит все ожидания.

Слова были для Анны живыми существами. Она разводила их по разным углам и сводила вновь. Она выясняла, что ими движет. Она не сделала ни одно­го крупного этимологического открытия, но в совер­шенстве изучила, что такое слова и как их использо­вать. Кроме того, Анна писала красками. Картины получались не особенно красивыми, но дело было вовсе не во внешней привлекательности результата, а в том, что в процессе письма Анна сама себе наме­ренно мешала. Она работала, надев очки с цветны­ми стеклами, а потом хохотала над тем, что получи­лось. Потом следовало: «Финн, ты можешь сделать мои красные очки синими, а?» - И она кидалась в атаку на следующую картину. Ни одно из ее произ­ведений никогда не висело у нас на стене; они для этого не предназначались. Это были практические исследования природы зрения. Было бы опрометчиво утверждать, что розы не могут видеть. Весьма веро­ятно, что они умеют видеть своими красными лепест­ками... или зелеными листьями... Неужели вам не интересно узнать, на что мог бы походить их мир? Сам я тоже из тех, кого хлебом не корми - дай что-нибудь сложить или вычесть, и потому отноше­ние Анны к математике не оставило меня равнодуш­ным. Это была любовь с первого взгляда. Числа были прекрасны, забавны и, несомненно, принадлежали к числу «божьих вещей». Поэтому относиться к ним следовало с величайшим уважением. Божьи вещи говорили сами за себя. С другой стороны, понять их суть было не так-то просто. Казалось, мистер Бог очень точно объяснил числам, что они такое и как им следует себя вести. Они были совершенно уверены в том, какое место должны занимать в мировом по­рядке вещей. Иногда мистер Бог начинал прятать свои числа в суммах или в зеркальных книгах, а в зеркальных книгах, сами знаете, временами очень трудно разобраться, будь они неладны.

Однако и роман с математикой в какой-то момент выдохся, и я долгое время не мог понять почему. На объяснение меня навел Чарльз. Он преподавал в той же школе что и мисс Хейнс, а мисс Хейнс, надо сказать, преподавала сложение. В школе Анна появля­лась с неохотой и, как я узнал позднее, не так, чтобы очень часто. На одном из таких уроков сложения мисс Хейнс, на свою беду, обратила на нее внимание.

- Если, - спросила она у нее, - у тебя будет двенадцать грядок и в каждой из них по двенадцать цветов, то сколько цветов у тебя будет всего?

Бедняжка мисс Хейнс! Если бы ей пришло в го­лову спросить, сколько будет двенадцать умножить на двенадцать, она, несомненно, получила бы ответ, но нет, она опять принялась путаться с цветочками, грядками и прочей дребеденью. Ответ она все-таки получила, но только немножко не такой, на какой рассчитывала.

Анна шмыгнула носом. Данная разновидность шмыганья носом служила выражением крайней сте­пени разочарования.

- Если, - ответила она ей, - вы будете са­жать цветы таким образом, у вас вообще не будет никаких гребаных цветов.

Однако мисс Хейнс была сделана не из того тес­та, и залп не достиг цели. Она предприняла новую попытку.

- У тебя семь конфет в одной руке и девять в другой. Сколько у тебя будет конфет всего?

- Нисколько, - уверенно отвечала Анна. - У меня ничего нет в этой руке и ничего нет в этой, так что у меня вообще ничего нет, и нельзя говорить, что они у меня есть, если их нет.

Отважная мисс Хейнс и тут не отступила.

- Я имею в виду, вообрази, детка, вообрази, что они у тебя есть.

Получив такие инструкции, Анна вообразила и выдала торжествующий ответ:

- Четырнадцать!

- Ах нет, милочка, - возразила бравая мисс Хейнс, - у тебя будет шестнадцать. Понимаешь, семь и девять будет шестнадцать.

- Это я понимаю, - сказала Анна, - но вы же сказали вообразить, вот я и вообразила, что одну съела, а еще одну отдала, так что у меня осталось четырнадцать.

Я совершенно уверен, что причиной ее следую­щих слов было желание как-то утешить мисс Хейнс, на лице которой отразилась вся гамма страданий.

- Мне это не понравилось. Это было нехоро­шо. - резюмировала Анна в приступе доброволь­ного самоуничижения.

Такое отношение к любимой игрушке мистера Бога - числам - было совершенно непроститель­но и выводило Анну из себя только так. Апогея ситуация достигла тихим летним вечером. Динк сидел себе на пороге и пытался делать домашнее задание. Ему уже стукнуло четырнадцать, и он ходил в Цен­тральную школу. Динк умел забивать голы под совершенно немыслимыми углами и мог сбить бутылку с железнодорожной стены с одного раза, но с математикой отношения имел сугубо натянутые.

- Чертов урод! - сказал Динк.

- Что такое, Динк?

- Этот козел купается!

- Так пятница ж.

- При чем тут на фиг пятница?

- Банный день.

- Это тут совершенно ни при чем.

- А что делает этот козел, Динк?

- Он выкрутил оба крана, а пробкой дырку не заткнул.

- Вот, блин! Некоторые так делают, и ничего - живут!

- У нас в ванне вообще нету никакой затычки. Она у нас во дворе стоит, а воду в нее нужно таскать ведрами из колонки.

- Тебе чего сделать-то надо, Динк?

- Выяснить, сколько времени ванна будет на­полняться.

- Да никогда она не наполнится.

- Никогда?

- Он заманается стоять там на холоде и ждать.

- Да он тупой.

- Пусть сам купается. Давай лучше в футбол поиграем, Динк. Чур, я на воротах.

Кажется, наш с Динком обмен репликами под­твердил худшие опасения Анны. Сложение приду­мал враг рода человеческого; оно отвращало тебя от мистера Бога с его числами и заключало в мире, пол­ном идиотов.

Это случилось вечером после работы, когда мы успели по большей части отмыть руки от заводской грязи. Мы с Клиффом и Джорджем как раз шли через двор к воротам и увидели ее. Я бегом ки­нулся к ней, гадая, что же могло случиться. Она побежала мне навстречу.

- Что не так, Кроха? Что случилось? - вскри­чал я.

- Ох, Финн, - она обхватила меня руками за шею, - это так здорово, я не могла ждать.

- Что здорово? Что ты нашла? Анна достала что-то из своего мешочка и сунула мне в руку. Это оказался листок бумаги в клеточку, в каждой клеточке было по цифре. На первый взгляд все выглядело достаточно просто. В левом верхнем углу стояла цифра - 2. Дальше в той же строке шли - 1, 0. 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7. Следующая строка начиналась с 8, дальше шли 9, 10, 11, 12 и т. д. Всего на странице имелось шесть рядов цифр, в правом нижнем углу стояло 57. Это была простая последовательность полых чисел. Анна с надеждой смотрела мне в лицо, ожидая, что оно вот-вот оза­рится светом понимания. Оно почему-то не озаря­лось. Единственное, что на нем отразилось, - это озадаченность.

- Я покажу тебе, - сказала она взволнованно, не дождавшись более внятной реакции.

Мы встали на четвереньки прямо на тротуаре, идущие домой рабочие уважительно огибали нас с улыбками умиления на лице. Анна начертила боль­шой квадрат, состоящий из четырех квадратов помень­ше. Два верхних квадрата были обозначены «22» и «23», а два нижних - «32» и «33» соответственно.

- Сложи вот эти два, - велела она, указывая на диагонально расположенные 22 и 33.

- Пятьдесят пять, - сообщил я.

- А теперь эти два, - она показала на вторую пару - 23 и 32.

- Пятьдесят пять, - усмехнулся я.

- То же самое, - она аж поежилась от удо­вольствия. - Разве это не здорово, Финн?

Потом она начертила еще один большой квадрат, на этот раз составленный из шестнадцати малень­ких. Двумя взмахами карандаша она разграфила шестнадцать на четыре квадрата, в каждом из кото­рых помещалось по четыре маленьких.

- Вот эта часть и эта часть, - сказала она, ука­зывая на левую верхнюю группу из четырех квадра­тов и на правую нижнюю.

- А теперь вот эти, - она отметила правую вер­хнюю и левую нижнюю. Результат был тот же.

Следующие полчаса мы жонглировали группами квадратов. Ответ всегда был одинаков. Сумма чи­сел по одной диагонали всегда равнялась сумме чи­сел по другой!

Добрый старый мистер Бог! Он опять сделал это!

Позже тем же вечером она рассказала мне, что экспериментировала с квадратами, подставляя «0» в разные места, и это ничего не меняло, а еще что нашла несколько очень сложных последовательнос­тей, но и в них метод тоже работал. Числа мистера Бога, подлинно божественная игра, представляли собой великое нескончаемое чудо. Что же до тех шуточек с наполнявшимися ванными, то это все были игры Старого Ника, не иначе!

Анна категорически отказывалась играть в них и открывать школьный учебник по арифметике. Ни на земле, ни, если уж на то пошло, в аду не было силы, способной заставить ее сделать это. Я попытался было объяснить ей, что вся эта «дьявольщина» в учебнике была всего-навсего способом продемонст­рировать детям, что можно, а чего нельзя делать с числами. Не стоило себя утруждать. Сам мистер Бог объяснил, что можно и чего нельзя делать с числа­ми. Ты хочешь сказать, что затеял всю эту мороку, заставив двух мужиков копать яму, - и что потом? Ты даже не задал единственно правильный вопрос: «Зачем они копали эту яму?» Нет, вместо этого ты приводишь еще пятерых и заставляешь их копать туже яму только ради того, чтобы выяснить, насколь­ко быстрее это у них получится. Козел в ванне? Да ты знаешь хоть одного человека, который выкрутил бы оба крана и намеренно не заткнул бы пробку в ванной? Что же касается грядок с цветами...

Анне не составляло ни малейшего труда отделить саму идею числа «шесть» как таковую от шести яблок и присобачить ее, скажем, к шести автобусам. Шесть было всего лишь «определенным количеством чего-нибудь», но этим смысл шести не исчерпывался. Однако события стали развиваться, только когда "Анна увлеклась тенями. Довольно странное увлече­ние, особенно если придерживаться той точки зре­ния, что тень есть просто отсутствие света. Тем не менее именно с теней началась цепная реакция, от­крывшая нам много нового.

Чтобы коротать долгие зимние вечера, у нас был волшебный фонарь и целая куча смешных слайдов, которые были совершенно не смешными, и почти такая же куча образовательных, из которых нельзя было почерпнуть никакой полезной информации, если только вас. конечно, не интересовало, сколько именно квадратных футов стекла пошло на соору­жение Хрустального дворца (Хрустальнын дворец - павильон, построенный в Гайд-пар­ке специально для Первой Всемирной промышленной выс­тавки в 1851 году. Состоял почта целиком из стекла и ажурных металлических конструкций. Представлял собой принципиально новое слово в викторианской архитектуре), или по какой-то при­чине не хотелось до зарезу узнать, из скольких ка­менных блоков состоит Большая пирамида. А вот что действительно было и смешно, и познавательно, хотя тогда я об этом и не догадывался, так это сам вол­шебный фонарь безо всяких слайдов. Смешно - потому что в луч можно было сунуть руку так, чтобы на экране, которым, как правило, служила просты­ня, получилась тень. Познавательный же аспект состоял в том, что эта нехитрая забава стала причиной сразу трех поразительных открытий. Анна часто про­сила: «Можно ты мне включишь фонарь?» На мой вопрос: «Что ты хочешь посмотреть?» - обычно следовал ответ: «Ничего. Я просто хочу, чтоб ты его включил». С первого же раза я был чрезвычайно за­интригован, потому что она села и уставилась на эк­ран. Довольно долго она просидела так, без движе­ния. Я разрывался между желанием нарушить этот гипнотический транс, в котором она, казалось, пребывала, и посмотреть, чем же это все закончится.

Это созерцание светлого прямоугольника на сте­не продолжалось с незначительными перерывами где-то с неделю. После этой агонии, которая пока­залась мне вечностью, она наконец попросила: - Финн, подержи в свете спичечный коробок! Я послушно взял коробок и сунул руку в луч. На экране появились черные тени руки и коробка.

После долгого и тщательного изучения она ско­мандовала:

- Теперь книгу!

Я проделал те же манипуляции с книгой. И снова тот же завороженный взгляд. Еще около дюжины разных предметов по очереди помещались в луч, прежде чем мне было разрешено выключить фонарь. В кухне горел газ. Я сидел на столе и молча ждал объяснений, но их не последовало. Мое терпение с треском лопнуло, и я спросил самым небрежным тоном, на какой только был способен:

- Ну что там у тебя, Кроха?

Она повернула ко мне лицо, но взгляд ее был об­ращен куда-то в совершенно иной мир.

- Забавно, - промурлыкала она, - забавно.

Я сидел и глядел на нее. Меня не покидало стран­ное чувство, что сейчас, в этот самый момент, ее внут­ренняя Земля медленно, очень медленно меняет ось наклона. Она смотрела прямо перед собой, ее лицо тихо-тихо поворачивалось налево. Неожиданно взгляд прояснился, и она хихикнула. Честно говоря, у меня осталось такое ощущение, будто я читал себе детектив, а в нем вдруг не оказалось последней страницы.

Этот эпизод повторился раз шесть-семь за неде­лю; во всех прочих отношениях она оставалась все тем же веселым, деятельным ребенком. Все это вре­мя я в тревоге обкусывал себе ногти. На пятый или шестой раз она попросила меня взять листок бумаги и прикрепить его к экрану. Я все сделал. В этот день мы с ней рассматривали тень кувшина в свете вол­шебного фонаря, и Анна объяснила, что хочет, что­бы я карандашом обвел ее на бумаге. Поэтому, взяв кувшин в одну руку и карандаш в другую, я попы­тался исполнить ее заказ, но у меня ничего не полу­чилось, потому до экрана была еще пара футов, и я никак не мог дотянуться. Я попробовал донести до нее этот факт, но Анна, сидевшая нога на ногу, буд­то какой-нибудь режиссер на съемочной площадке в ожидании, когда его миньоны сделают все, как ему надо, в ответ на мои жалобы просто сказала:

- А ты поставь его на что-нибудь.

Я сделал, как мне велели. Взгромоздив на неболь­шой стол кипу книг и установив кувшин на эту кон­струкцию, я наконец смог обвести его силуэт на бу­маге, пришпиленной к экрану.

- Теперь вырежь его, - скомандовала Анна. Решив, что мои предполагаемые таланты нечего разменивать по дешевке, я сказал, чтобы она сдела­ла это сама.

- Пожалуйста, - взмолилась она, - ну пожа­луйста. Финн!

Покобенившись немного для приличия, я вырезал его и протянул ей. Волшебный фонарь был вык­лючен, в кухне горел газ. Она уставилась на силуэт кувшина, снова медленно выворачивая голову на­бок - зачем? Как бы там ни было, результат ее, ви­димо, полностью удовлетворил, потому что она кив­нула, встала и засунула бумажный кувшин между страницами словаря.

Следующая ночь принесла нам еще три силуэта. При этом понимания, что, собственно говоря, про­исходит, у меня не прибавилось ни на йоту. В то вре­мя я еще не знал, что Анна уже разрешила свою про­блему, не выдав себя ни единым намеком. Она как раз сортировала факты, выстраивая идеи в должном порядке.

Прошло три дня, и вот на четвертый она снова попросила включить ей волшебный фонарь - три Дня хитроумных вопросов, три дня загадочных улыбок, будто у какой-то карликовой Моны Лизы. Наконец занавес был поднят.

- Сейчас! - воскликнула Анна, как никогда уверенная в себе. - Давай!

Четыре вырезанные из бумаги фигуры были из­влечены из книги и возложены на стол.

- Финн, подержи мне вот эту.

Я держал фигуру в луче света, гадая, для чего ей могла быть нужна тень от тени.

- Не так! Держи ее перпендикулярно бумаге.

- Оп-па! - сказал я и повернул ее перпендику­лярно.

- Что ты видишь. Финн?

Я повернулся к ней. Она крепко зажмурила гла­за и не смотрела на экран.

- Прямую линию.

- Теперь следующую.

- Я поднял следующую фигуру перпендикулярно к экрану.

- Что ты теперь видишь?

- Прямую линию.

Из третьей и четвертой тоже получились прямые линии. Естественно! Анна постулировала тот факт, что любой предмет, будь то мышь, гора, петуния или сам Его Величество король Георг, отбрасывает тень. А если поставить эту тень перпендикулярно к экрану, то окажется, что любые тени любых предметов образуют прямую линию. И это еще не все.

Анна открыла глаза и сурово посмотрела на меня

- Финн, можешь повернуть линию перпенди­кулярно к экрану? В голове, я имею в виду? Что ты видишь. Финн? Что, а?

- Точку. - ответил я.

- Ага, - ее улыбка сияла ярче луча света от волшебного фонаря.

- Я все равно не понимаю, о чем ты толкуешь.

- Вот про что все наши числа.

Полагаю, самым крутым комплиментом, которо­го я когда-либо удостаивался, было молчание, кото­рое за этим последовало. Оно говорило: «У тебя до­статочно мозгов закончить мысль самому, так что давай, думай. Я подумал. Все мои умственные уп­ражнения неизменно заканчивались: «Ты что, хо­чешь сказать...

Так получилось и на этот раз.

- Ты что, хочешь сказать... - начал я.

Вот что она на самом деле хотела сказать. Если число, например семь, можно использовать для того, чтобы считать такие разные вещи, как банкноты, мла­денцы, книги и летучие мыши, то у всех этих разных вещей явно должно быть нечто общее. Некий общий фактор, незамеченный и оставленный без внимания. Что это может быть? У всех предметов была тень; тень служила доказательством того, что предмет существу­ет. Тень по определению отсекала многие вещи, кото­рые сосчитать нельзя, - такие как красный цвет или сладость, и это было хорошо, но она оставляла формы. Она все еще несла в себе огромное количество информации. Все тени были разные - следователь­но, нужно было отсечь что-то еще. Если тень избавляла вас от кучи бесполезных свойств, то было бы ес­тественно предположить, что тень от тени продвинется на этом пути еще дальше. Воистину. так и получалось, но только в том случае, если вы держали тень перпен­дикулярно к экрану, - в этом случае все тени пре­вращались в прямые линии. Оставался, правда, еще одни нежелательный момент - все эти линии оказы­вались разной длины, но решить эту проблему не со­ставляло труда. Нужно было просто заставить эти линии отбросить тени. Вот вам. пожалуйста! У всех этих разных штук имелось нечто общее, нечто действительно достойное уважения, число в чистом ви­де - и это была тень тени тени, то есть точка. Благо­даря этому методу мы избавлялись от всех свойств, от всего, что нельзя сосчитать. Вот оно. Вот то, что можно считать.

Сведя всю великую множественность вещей к единой для всех сути, к точке, к тому, что действи­тельно имеет значение, Анна раскрутила маховик творения обратно. Вооружившись карандашом, она нарисовала точку на чистом листе бумаги.

- Разве это не здорово, Финн? - сказала она. указывая на точку. - Это может быть тень тени тени меня. Или автобуса. Или чего угодно. Это мог бы быть даже ты.

Я внимательно посмотрел на себя. Честно гово­ря, я себя не узнал, но смысл понял.

Она раскрутила точку в линию, линию - в фор­му, форму - в объект, объект - в... Еще не успев понять, где она находится, Анна уже с ловкостью обезьянки карабкалась все выше и выше по древу измерений. Объект, по идее, вполне мог быть тенью чего-то гораздо более сложного, а оно, в свою оче­редь, - тенью еще более сложного явления, и так далее. Здесь мысль останавливалась в нерешитель­ности. Однако мне объяснили, что бояться нечего. Если ты умудрился свести все сущее к точке, то даль­ше двигаться уже некуда. Это был конец после­довательности, вернее, ее начало. Если начать раскручивать ее заново, что сможет тебя остановить? В принципе продолжать это дело можно до беско­нечности. За тем единственным исключением, что во вселенной все-таки существовала одна вещь, ко­торая была столь велика, что уже никак не могла стать больше самой себя. Даже я угадал, что это такое. Не кто иной, как мистер Бог. Анна нашла концы бесконечной цепи измерений. Одним из них была точка. Другим - мистер Бог.

Когда на следующий день мы с ней кормили уток в парке, я спросил, откуда она вообще взяла эту идею с тенями.

- Из Библии, - ответила она.

- Откуда? Из какого места Библии?

- Там, где мистер Бог сказал, что сохранит ев­реев в тени своей.

- О!

- А еще святой Петр.

- А что святой Петр? Что он сделал?

- Он сделал людей лучше.

- Как это ему удалось?

- Он покрыл злых людей своей тенью.

- О! Да! Я сам должен был догадаться.

- И Старый Ник.

- А он-то тут при чем?

- Как его зовут?

- Сатана.

- По-другому.

- Дьявол?

- Нет. Еще по-другому. Наконец я вспомнил Люцифера.

- Да. Что это означает?

- Свет, кажется.

- А как насчет Иисуса?

- А что насчет Иисуса?

- Что он сказал?

- Ну, кучу всего, я полагаю.

- Как он сам себя называл?

- Добрый пастырь?

- Еще.

- Э-э-э... Путь?

- Нет. Еще.

- Ты имеешь в виду - Свет?

- Да. Вот Старый Ник и Иисус - оба Свет. Ты же помнишь, как сказал Иисус: «Я есмь Свет», - она подчеркнула слово «Я».

- А зачем он это так сказал?

- Чтобы мы не запутались.

- Как туг можно запутаться?

- Два разных света. Один ненастоящий, другой настоящий. Люцифер и мистер Бог.

Вторая идея Анны натуральным образом выте­кала из первой. Тени имели величайшее значение для правильного понимания мистера Бога и, следователь­но, для правильного понимания творения мистера Бога. Прежде всего - есть мистер Бог, и он есть Свет. Потом есть объект, и это творение мистера Бога. А еще есть экран, на котором получаются тени. Экран - это такая штука, которая избавляет нас ото всей избыточной информации и позволяет играть со всякими штуками типа сложения и геометрии.

А потом, не думаете же вы. что мистер Бог по­тратил все свои чудеса на простое сложение и гео­метрию? Разумеется, нет. Можно поставить экран под углом к лучу света или двигать сам его источ­ник в разных направлениях. Тени будут искажать­ся, но это все еще будут тени, и о них можно гово­рить с точки зрения здравого смысла. Сложение все еще имеет место. Кроме того, можно изгибать эк­ран всякими интересными способами, но тени все равно останутся тенями. А еще можно засунуть ис­точник света в сам объект и посмотреть, что полу­чится на экране. Если сделать на экране тень тени, а потом изогнуть экран, то линия длиной в дюйм может почти исчезнуть, а может растянуться до бог знает каких пределов. Только начни изгибать экран, и кто знает, до какого сложения ты дойдешь Вот это Анна и называла настоящими играми мис­тера Бога. Но вот с тенью тени тени ничего этого проделать было нельзя. Эта маленькая упрямая точ­ка наотрез отказывалась изменяться, хоть ты ее режь.

Последнее из Анниных теневых откровений сни­зошло на нас одной мокрой и ветреной зимней но­чью - ночью, значение которой мне не вполне ясно и теперь, через тридцать лет. Я чудесно устроился у огня в тепле и комфорте и предавался чтению. Анна болталась вокруг с бумагой и карандашом. Тут-то все и началось.

- Что ты читаешь. Финн?

- Так, про пространство, время и всякие такие штуки, - тут я сделал ужасную ошибку, - и про свет.

- О! - она тут же прекратила писать. - И что там про свет?

Мне тут же стал тесен воротник; в конце концов, свет и тень были Анниной епархией.

- Ну, одни парень по имени Эйнштейн открыл, что ничто не может двигаться быстрее света.

- А-а, - сказала Анна и вернулась к своим за­писям. Неожиданно она бросила через плечо:

- Это неправда!

- Да ну? Что ж ты сразу не сказала? Стрела прошла мимо цели.

- Не знала, что ты там читаешь. - парирова­ла она.

- Очень хорошо. Тогда расскажи мне, что же движется быстрее света.

- Тени.

- Не может быть. - возразил я. - потому что свет и тени достигнут пункта назначения одновре­менно

- Почему?

- Потому что тени делает свет, - я уже начал слегка запутываться. - Смотри, тень появляется там, где есть свет. Тень не может попасть туда раньше, чем свет.

Минут пять она переваривала эту информацию. Я успел вернуться к книге.

- Тени движутся быстрее. Я тебе покажу.

- Это стоит увидеть. Приступай

Она соскочила со стула, надела пальто и дожде­вик поверх него и взяла большой фонарь.

- Куда мы идем?

- На кладбище

- Там дождь льет как из ведра и темно хоть глаз выколи.

Она помахала мне фонариком:

- Я же не могу показать тебе тень, если не будет света, правда?

Снаружи и правда было темно, как у кошки в желудке. Дождь не лил, а стоял стеной

- Зачем мы идем на кладбище?

- Потому что там длинная стена.

Дорога, шедшая мимо кладбища, никуда, соб­ственно, не вела, и была ограничена железнодорож­ным забором с одной стороны и высокой кладбищен­ской стеной - с другой. Освещалась она довольно плохо, и, как я надеялся, никто по ней особо не хо­дил. Дойдя до середины стены, мы остановились.

- Что теперь? - спросил я.

- Встань тут, - показала она, и я встал посре­ди дороги футах в тридцати от стены.

- Я пойду туда, - продолжала она, - и буду светить на тебя фонариком. Смотри на свою тень на стене.

С этими словами она растворилась во тьме. По­том неожиданно вспыхнул свет, и туманный луч стал рыскать вокруг, пока не наткнулся на меня.

- Готов? - закричала тьма.

- Да, - заорал я в ответ.

- Видишь свою тень?

- Нет.

- Я подойду поближе. Скажешь, когда.

Фонарь подплыл ближе, не выпуская меня из луча света.

- Вот так вижу! - закричал я, различив смут­ные очертания своей тени у дальнего конца стены

- Теперь смотри на нее.

Она шла по тропинке параллельно кладбищенс­кой стене, футах в двух дальше от нее, чем я. Я впе­рил взгляд во тьму, наблюдая за своей тенью. Она довольно быстро приближалась ко мне, явно быст­рее, чем шла Анна. Проходя мимо меня, она замед­лилась, а потом снова набрала скорость. Анна уже шла обратно, все еще держа меня в луче. Поравнявшись со мной, она спросила:

- Ну что, видел ее?

- Ну да, видел.

- Быстро двигается, правда?

- Да, точно. Как ты это узнала?

- Машины. Фары на машинах.

Я согласился, что моя тень двигалась быстрее, чем шла Анна, но, конечно, не быстрее света, и сказал ей об этом. Ответа я не получил. По прыгавшему по стене пятну света я понял, что она где-то далеко. Внешний эксперимент завершился, но внутренний все еще продолжался.

Я взял ее за руку и сказал:

- Да ну его. Кроха, пойдем лучше к мамаше Би и перехватим по чашке чаю и чего-нибудь пожрать.

По дороге мы встретили Салли.

- Ты что, спятил? - возмутилась она. - Куда потащил ребенка в такую поганую ночь?

- Не я потащил. - возразил я. - Потащили меня

- Ох, - сказала Салли. - Что, опять?

- Ага. Пошли с нами, выпьем чаю у Мамаши Би.

- Подходяще, - согласилась Салли.

Я как раз доедал пирог со свининой, когда А­ннин внутренний эксперимент подошел к концу.

- Солнце, - сказала она. - Оно как фары у машин.

Подумав несколько секунд, она ткнула в меня вилкой, к которой покамест не притрагивалась.

- Ты, - заявила она, - ты будто земля... А стена... Стена в сквиллионе миль отсюда, но это только воображаемая стена.

Тут она окончательно вернулась и впервые заме­тила Салли.

- Привет, Сэл, - улыбнулась она ей.

- Привет, Кроха, - ответила Салли. - Как дела?

Анна взглядом пригвоздила меня к месту.

- Солнце делает тень земли на стене - на во­ображаемой стене.

- Ну, - возразил я с некоторым сомнением. - на твоем месте я не был бы так уверен.

- Ну, так может быть, - улыбнулась она. - У тебя в голове так может быть. Если Земля дви­гается вокруг Солнца, а тень двигается по стене, которая...

- В сквиллионе миль от нее, - закончил я за нее.

- Как быстро, - ухмыльнулась она, - тень будет двигаться по стене?

Она вонзила вилку в мясной пирог и для пущей наглядности обвела им у себя вокруг головы, чтобы проиллюстрировать, как именно Земля движется вокруг Солнца. Склонив голову набок, она с лука­вой улыбкой стала ждать, что же я на это отвечу.

С ответом я не торопился. Я не собирался выда­вать что-нибудь вроде «сквиллион миль в секунду», по крайней мере, пока как следует все не обдумаю.

Я знал, что я прав: ничто не может двигаться быстрее света. Я был в этом совершенно уверен. Как и в том, что мистер Эйнштейн ничего не упустил в своей теории.

Сейчас, по прошествии лет оглядываясь назад, я вижу, где сделал ошибку. Не в вычислениях, разу­меется, а в Аннином образовании. Проблема в том, что я не научил Анну, КАК ДЕЙСТВОВАТЬ ПРАВИЛЬНО. О, конечно, я показывал ей, как найти самый быстрый способ, самый смешной, са­мый сложный и вообще всякие разные способы, но только не ПРАВИЛЬНЫЙ. Прежде всего я и сам не был совершенно уверен в том, какой способ ПРА­ВИЛЬНЫЙ, так что Анне пришлось искать все пути самой. Именно поэтому все было так трудно.