Глава 21
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублён.
То были тайные преданья
Сердечной, тёмной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма девы молодой.
А. С. Пушкин, «Евгений Онегин».
— Я отпросился у Гермионы, — Кевин прислонился щекой к плечу Гарри. — Она сейчас одна следит за всеми нами... я сказал, что пойду ночевать в больничное крыло, к тебе.
— И что, она просто согласилась?
— Ага... а что не так?
— Всё так, — поспешно сказал Гарри. — Ты по друзьям не соскучишься?
— А что друзья? Их много, а брат один... Гарри, ты мне сказку не прочитаешь?
— Откуда?
— Вот отсюда, — Кевин с усилием подхватил с прикроватной тумбочки увесистый томик, куда Гарри спрятал письмо Рона. — Ты, значит, её так и не открывал?
— Нет, — сознался Гарри. — А что, в волшебном мире тоже есть сказки?
— А что, в маггловском тоже? — в тон ему удивился Кевин, быстро листая страницы. — Конечно, есть... «Сказки барда Бидла», их все знают... я в детстве больше всех любил вот эту. Седрик меня по ней читать учил.
«Можно подумать, ты сейчас уже не ребёнок...» Гарри взглянул на указанный разворот; крупные готические буквы гласили: «Сказка о трёх братьях».
— Три брата? — слова отдались неожиданной горечью. — Хорошо, прочитаю...
Сказка была короткая. Гарри прочёл её минут за десять-пятнадцать, стараясь расцветить повествование интонациями.
— Давным-давно три брата шли по заброшенной извилистой дороге... Они всё шли и шли, пока не достигли реки — слишком глубокой, чтобы перейти, и слишком широкой, чтобы переплыть. Но братья эти были обучены магии, и им достаточно было взмахнуть волшебными палочками, чтобы над предательскими водами возник большой мост. Они уже почти наполовину перешли реку, когда внезапно дорогу им преградила сгорбленная старуха. Это была Смерть. И Смерть заговорила с ними. Ох, как она была сердита, что братья обманули её — обычно путники тонули в этой реке. Но Смерть была хитра; она не показала виду, что сердится на братьев, и вместо этого похвалила их волшебство и сказала, что они заслужили награду, и каждый из них получит в подарок любую вещь, какую захочет.
— Самый старший из братьев обладал духом воина; он попросил волшебную палочку, самую сильную из всех. Такую палочку, которая будет достойна волшебника, победившего саму Смерть! Тогда Смерть вытащила со дна реки самое старое и гнилое дерево, отломила от него ветку и сделала из неё Палочку для старшего брата.
— Средний брат был высокомерен; он хотел унизить Смерть и потребовал силу забирать у Смерти других. Тогда Смерть подняла с берега реки камень и отдала его второму брату, сказав, что этот Камень может вернуть к жизни любого из мертвецов.
— Затем Смерть спросила у младшего брата, чего он хотел бы. Но младший был одновременно и самым скромным, и самым мудрым из братьев, и не верил в искренность Смерти. Он попросил у неё то, что даст ему возможность уйти от преследования самой Смерти. И она нехотя отдала ему свою Мантию-невидимку.
— И Смерть отступила, позволив братьям беспрепятственно продолжать путь. Весело они пошли дальше, обсуждая то, что с ними приключилось, и восхищаясь полученными дарами. Но вскоре дороги их разошлись.
— Больше двух недель шёл первый брат, пока не встретил на своём пути деревушку. Там он нашёл другого волшебника и вызвал его на поединок. Со Старшей Палочкой он не мог проиграть поединок; убив своего соперника и оставив его лежать на земле, старший брат отправился в деревенский паб, хвастаться своей могучей палочкой, добытой у самой Смерти, и тем, что он отныне — непобедим.
— Ночью, когда он, захмелевший от дешёвого вина, спал, вор прокрался в его комнату, перерезал ему горло и украл палочку. Так Смерть получила первого из братьев.
— Второй же брат вернулся в свой дом. Там он вынул Камень, подаренный Смертью, и повернул трижды в руке. К его изумлению и восхищению, перед ним возникла девушка, которую он очень любил, умершая незадолго свадьбы с ним.
— Но хоть была она и жива, но оставалась холодна, словно разделяла их невидимая завеса; возвращённая в мир живых, девушка не могла жить по-настоящему. И, обезумев от тоски и горя, средний брат убил себя, чтобы навсегда воссоединиться с нею. Так Смерть получила второго брата.
— Долгие годы искала Смерть третьего брата, но никак не могла найти; лишь достигнув преклонных лет, он снял Мантию-Невидимку и передал её своему сыну. И тогда Смерть наконец пришла к нему; и он приветствовал её с радостью, и пошёл за ней с удовольствием. Так закончил свой век последний из братьев.
Гарри помолчал, переводя дух.
— У волшебников все сказки такие?
— Какие?
— Э-э... пессимистичные.
— Ну а что сделаешь, если так и было?
— В каком смысле — было? Это же сказка?..
— В прямом смысле. Фамилия этих братьев — Певерелл, они на самом деле были...
— То есть, ты хочешь сказать, они вот так вот прямо разговаривали со Смертью на каком-то реальном мосту и получили от неё вещи?
— Не знаю, как там и что у них было со смертью — должна же тут быть доля вымысла, правда? — но Старшая Палочка, Камень и Мантия-Невидимка существуют.
— Мантия-невидимка? — повторил Гарри. — Д-да, существуют...
Младший брат Певерелл — далёкий предок Поттеров?
— А вообще, — добавил Кевин, не вдумываясь в смысл слов Гарри, — с Певереллами потом слились Гриффиндоры. За внука того самого брата из сказки вышла последняя из Гриффиндоров... не помню, как её звали, но мне тётя Сесилия рассказывала. Вот здорово было бы получить Камень или Мантию...
Гарри закашлялся.
— Ты плохо себя чувствуешь? — мгновенно встревожился Кевин.
— Нет, всё хорошо... только знаешь, я забыл тебе сказать, по-моему. У меня есть мантия-невидимка, и она мне досталась от отца...
— Правда? — Кевин подскочил на кровати. Гарри подумалось, что сам он в детстве носил в себе куда меньше кипучей взрывоопасной энергии, зато Седрик наверняка был таким же лёгким на подъём. — Где она? Почему ты раньше не показывал?
— Она в подземелье, я тебе её потом продемонстрирую — когда мы отправимся к Севви уничтожать хоркрукс, и надо будет прятаться от грозной мадам Помфри, — пообещал Гарри. — Сядь спокойно, не мельтеши — ты так у меня в глазах двоишься... Почему не показывал? К слову не приходилось, наверно...
— А Камня с Палочкой у тебя нет? — Кевин послушно утихомирился, только глаза блестели нетерпеливым любопытством.
— Палочка у меня самая обычная, — разочаровал Гарри брата. — А где Камень, вообще не имею понятия...
Забытая книга валялась на покрывале, показывая потолку название следующей сказки.
Поход к Севви под прикрытием мантии-невидимки прошёл как нельзя более удачно; даже то, что Кевин всё время подпрыгивал от радости и нетерпения, как застоявшийся в стойле жеребёнок, не помешало, потому что в коридорах им никто не встретился. Даже Филч в этом году сбавил темпы слежки; может быть, потому что не было ни школы, ни студентов, а были штаб сопротивления и армия. Все же прочие, натрудившись за день, спали, как убитые. Да и сам Гарри, если честно, пару раз давил зевки, внутренне признавая правоту мадам Помфри: нечего заниматься делами, если к концу спокойного дня при каждом шаге чувствуешь, что вот-вот развалишься на агонизирующие куски.
Разломанный, кое-где оплавленный ядом хоркрукс Гарри проверил двадцать раз всеми заклятиями, какие знал, и, убедившись в его безопасности, отдал Кевину — на память. После этого заставить Кевина заснуть стало и вовсе невыполнимой миссией; Гарри пришлось вспомнить об эмпатии, чтобы нагнать на брата сонливость. Когда Кевин заснул, прижимая покореженный металл к груди нежно, как плюшевого мишку — «бывают же у некоторых детей игрушки, м-да», — Гарри тихонько выбрался из постели, сменил полосатую больничную пижаму на джинсы и рубашку и отправился в западное крыло, к складам.
В это крыло ученики заходили редко; здесь были в основном служебные помещения. Мало кто задумывался, где хранятся, скажем, запасные простыни, шампунь и гель для душа, запасы еды и прочие хозяйственные подробности; всем было достаточно того, что каждый день они получали всё необходимое. Гарри же по долгу службы пришлось вникнуть во всё; в том числе и в то, что с сентября прошлого года один из пустующих складов был отведён под агитационные листовки сопротивления. Отсюда, как правило, он забирал их; быстроты драконьих крыльев хватало на то, чтобы разнести бумажки по всей Англии за одну ночь.
Мадам Помфри приковала бы его к кровати и отобрала палочку как минимум на неделю, если бы знала, что он собирается провести ночь в полёте; и вряд ли приняла бы объяснение, заключавшееся в простом факте — Гарри не мог спать.
То есть, он мог — физически. Но просыпался с криком через несколько минут, а потом не менее получаса лежал, смотря в потолок, по которому медленно ползли тени и лунные лучи, и думал о вещах, которые в глубине души предпочёл бы не то что забыть, а вообще не знать никогда. Измученный, злой на самого себя, он снова проваливался в сон — на час или два, как повезёт. В третий раз он засыпал только тогда, когда за окном начинало светать, и потолок делался однообразно серым; обычно вскоре после этого Гарри будила мадам Помфри или, как сегодня, какой-нибудь визитёр.
Перспективу подобной ночи он с радостью менял на возможность устать до такого предела, чтобы не снилось ничего — совсем ничего — одна только мутная, рыхлая темнота без звуков и запахов; но с медицинской точки зрения, он попросту собирался себя угробить. Хотя, если бы у магов была психиатрия, возможно, колдопсихиатр не счёл бы действия Гарри такими уж бессмысленными; однако, судя по поведению мадам Помфри, начальный курс психотерапии на высших колдомедицинских курсах при Святом Мунго определённо не читали.
Он ведь всё ещё был виноват; и убийство Вольдеморта — думалось Гарри — не изменит совершенно ничего... это просто будет ещё одна смерть, ещё одно пятно крови у него на руках. Как это может искупить вину?
— Wingardium Leviosa, — стопки листовок взмыли в воздух и поплыли к двери.
Ночной воздух пробрался под рубашку, и Гарри поёжился; медленно заживающие ожоги очень болезненно реагировали на всё, что угодно. Интересно, как они отображались на драконьем теле? Со стороны сам себя не увидишь... особенно под заклятием невидимости.
Гарри расправил крылья, чувствуя каждую старую рану; мышцы спины отозвались натужно и недовольно, как рессоры старой машины. «Будет очень забавно, если я брякнусь в полёте на чей-нибудь дом...»
Листовки он обычно брал в зубы; лапы затекали по пути, непривычные к тому, чтобы держать что-то, а скидывать по одной-две бумажки со спины представлялось затруднительным — гибкость драконов имела недвусмысленный предел, не предусматривавший подобных финтов. «Собаки носят кости и палки... а я ношу листовки... интересно, от них вообще есть какой-нибудь толк?»
При первой же попытке сбросить листовку Гарри неловко дёрнул лапой — вся кипа с шелестом упала на землю.
«Так не пойдёт», — обратное превращение в человека отозвалось лёгкой тошнотой и слабостью в коленках; Гарри позволил им подломиться, благо всё равно надо было собрать листовки из грязи.
Промокшая бумага липла к рукам; влага начавшего подтаивать снега ползла вверх по штанинам джинсов, заглушая боль и дискомфорт — своего рода анестезия. Гарри тяжело встал, прижимая к груди неподъёмную стопку, и побрёл по улице, раскидывая листовки там, где должен был. Это был дополнительный риск — заниматься этим в человеческом обличье... дракону, в конце концов, было легче скрыться в случае чего, чем человеку, которого мутило от слабости.
Превратиться. Пролететь. Превратиться. Разложить. Превратиться. Пролететь...
В стопке оставалось всего штук десять, когда зеркало в заднем кармане джинсов внезапно нагрелось и провозгласило голосом Снейпа:
— Гарри Поттер! Гарри Поттер!
— Я здесь, — чтобы поговорить, Гарри сел прямо на дорогу — лишний кусок грязи в его случае уже не играл роли — и прислонился спиной к чьему-то забору. — Что-то случилось?
— Случилось, — сухо сообщил Снейп. — Мадам Помфри решила проверить, как ты спишь, нет ли кошмаров... стоит объяснять её реакцию на твоё отсутствие? Самой оптимистичной её идеей было то, что ты решил с горя повеситься в туалете Плаксы Миртл.
— Стадию, когда я мог повеситься, я уже прошёл, — Гарри вздохнул и снял заклятие невидимости — слишком уж расфокусированный взгляд был у Снейпа, разговаривавшего с пустотой. — Надеюсь, она не подняла тревогу на весь замок?
— На весь — нет, — с не предвещающей ничего хорошего ухмылкой сообщил Снейп. — Она всего лишь созвала на экстренное совещание весь Орден. Минерва, гриффиндорская душа, додумалась пригласить и твой... твою Эй-Пи.
— О нет...
— О да, Гарри, о да.
— И почему мне кажется, что тебе нравится сообщать мне неприятные новости?.. Кстати, почему ты не на совещании? Ты ведь в Ордене...
— Сказал, что у меня в котле кипит лекарство, которое нельзя оставлять без присмотра, — ухмыльнулся Снейп. — Самое интересное начнётся, как только они тоже додумаются до того, что у тебя может быть с собой зеркало...
Гарри мрачно представил себе многоголосый хор из своего заднего кармана, на все лады выкрикивающий: «Гарри Поттер!!..».
— Тогда мне надо быстрей заканчивать с листовками и возвращаться. Не знаю, куда девается зеркало, пока я дракон, но вряд ли оно будет работать в это время...
— Хуже будет, если оно всё-таки сработает, а ты не сможешь ни ответить, ни разбить дурацкую стекляшку, — оптимистично предсказал Снейп.
— Северус, у тебя удивительная способность находить во всём гадкую сторону, — Гарри покосился на оставшиеся листовки, соображая, не будет ли с его стороны очень нехорошо выкинуть их в ближайшую урну и отправиться в Хогвартс, пока Эй-Пи с Орденом не начали строить планы штурма резиденции Вольдеморта.
— Должна же у меня быть способность хоть к чему-то, кроме Зелий.
Гарри зябко подтянул коленки к груди.
— Ты такой злой потому, что тебя разбудили в четыре утра без повода?
— Почему без повода?
— Ну, на самом деле — без повода. Я ведь в порядке...
— Если это называется «в порядке», то я — реинкарнация Дамблдора, — огрызнулся Снейп. — Ты же на ногах не стоишь!
— Не стою, — подтвердил Гарри. — Я тут сижу, как видишь.
— На холодной мокрой земле. С кругами под глазами, с трясущимися руками и прочими прелестными физиологическими подробностями.
— Что мне сделается? Не надо... не надо обо мне беспокоиться, — Гарри смахнул со лба влажные пряди.
— Гарри? Гарри, ты что, плачешь?..
— Нет, Северус, — частые холодные капли ползли по щекам Гарри, впитывались в ткань рубашки, покрывали обеспокоенное лицо Снейпа в зеркале хрустальными бусинами, в каждой из которых отражалось по крохотному мастеру зелий. — Это просто дождь...
* * *
Выражение лица мадам Помфри являло собой квинтэссенцию того, что в плохих романах называют «неописуемым»; смесь противоречивых эмоций клубилась вокруг медсестры, словно испаряясь с кожи последней — у Гарри зазвенело в ушах, когда он попытался прислушаться к этому поподробней. Он с некоторым любопытством ждал, что она скажет по поводу его безответственного поведения, но мадам Помфри всё молчала, не определившись со словами.
— Листовки разнесены, — обратился Гарри к МакГонагалл, решив, что паузу, возникшую в бурном споре Ордена (большая часть бурности принадлежала Сириусу, требовавшему немедленно идти и спасать его любимого крестника), не следует затягивать. — Благодарен за беспокойство... кхм... но, по-моему, не стоило созывать Орден посреди ночи. Людям надо высыпаться.
— А тебе, командир? — потребовала Сьюзен. — Какого чёрта, ты же ещё не выздоровел...
Гарри поднял руку, и девушка мгновенно умолкла.
— Как я уже сказал — благодарен за беспокойство, но на будущее: ничего хуже того, что уже случалось, со мной не случится.
— А если ты умрёшь? — спросил Колин. Глаза у него были подозрительно красные — он что, плакал?
— Не умру, — заверил Гарри. — У меня пока ещё есть планы на эту жизнь.
Если он умрёт, это будет слишком хорошо.
Нет, так легко он не отделается.
На подушке в спальне Гарри ждал огромный серый конверт с золотой печатью; на печати лаконично красовалась буква «Г», и у Гарри незамедлительно возникла в голове пара стопроцентно не соответствующих реальности способов расшифровки.
Внутри на куске дорогого пергамента вились золотые же буквы:
«Магический Банк Гринготтс.
Извещение».
Дальше шёл рукописный текст чёрными чернилами; вчитываясь в первые строчки, Гарри сел на самый край кровати, хотел было устроиться поудобнее, но забыл.
«Привет, Гарри.
Мне надо было послать тебе официальное извещение, но я подумал, что лучше написать тебе вот так, просто.
Ты ведь никогда не спрашивал, чем именно я занимаюсь в Гринготтсе? Ну так вот, я работаю в отделе завещаний. Мы оформляем сами завещания, следим за тем, чтобы люди получали завещанное, и всё такое. В общем, извещение — это стандартная процедура; его принято посылать в период от десяти до пятнадцати дней со смерти завещателя.
Ты, может быть, уже сам догадался, но я обязан тебе сообщить: Фред и Джордж завещали тебе всё, что у них было. Счёт в банке и свой магазин, весь целиком, вместе с квартирой над магазином, где они жили.
Ты должен явиться в Гринготтс в течение месяца, чтобы подтвердить вступление в права наследства. Я не знаю, как ты это сделаешь, на тебя ведь охота... мне даже пришлось зачаровать этот пергамент так, чтобы только ты увидел этот текст, а Пожиратели, которые наверняка перехватят письмо, прочтут официальное извещение, сухое и формальное.
Даже если ты не хочешь ничего получать... всё равно приходи, Гарри, иначе наследство сочтут невостребованным, и Министерство заберёт его. А в Министерстве у нас нынче Тот-Кого-Нельзя-Называть.
Я буду ждать тебя каждый день с девяти до семи в своём кабинете; чтобы добраться, поверни сразу налево из главного зала, где принимают ключи от сейфов, дойди до конца коридора и поднимись по лестнице. В коридоре будут таблички с названиями отделов; на дверях в отделе есть имена сотрудников.
Месяц отсчитывается с сегодняшнего дня.
Я буду ждать тебя, Гарри.
Твой,
Билл».
Гарри выпустил извещение из рук; с тихим шелестом оно спланировало на пол и улеглось текстом кверху, сверкая золотыми буквами: «Магический Банк Гринготтс»...
Рассвет такой же золотистой пылью полз по полу; добрался до кровати, где спал Кевин, раскрасил стерильно-белые простыни и наволочку, накрыл тёмные ресницы и нежные детские щёки.
— Гарри?.. — Кевин сонно щурился, не выпуская из рук покореженного хоркрукса, в обнимку с которым так и проспал всю ночь. — Гарри, ты плачешь?
— Нет, с чего ты взял? — этот вопрос ему задавали уже второй раз за сутки, и оба раза ошибались. Глаза Гарри были идеально сухи — даже суше чем тогда, когда он разговаривал с Северусом; тогда, в конце концов, был дождь.
— Я вижу, — Кевин откинул одеяло, отложил хоркрукс на подушку и обнял Гарри. От младшего брата пахло сонным теплом, цветочным мылом и чистой тканью сине-белой больничной пижамы, которая была Кевину решительно велика. — Я просто вижу...
Гарри молчал.
— Гарри... не плачь. Видишь — солнце встаёт?..
Гарри поймал ладонь Кевина — чуть ли не вдвое меньшую, чем его собственная — и крепко сжал. Наверно, Кевину было больно, хотя он никак этого не показывал.
Но Гарри было больнее.
* * *
«17.03.
Оказывается, я недооценивал Блэка. Зачаточные мозги у него всё же есть — другое дело, на что он их использует. Нет бы, скажем, подумать о том, какой он непроходимый олух. Не-ет, Блэк способен употребить всю мощь своих нежданно-негаданно открывшихся умственных способностей лишь на то, чтобы травить меня.
Такого ещё никогда не было, даже если учесть, что раньше они занимались этим вчетвером; ну, как минимум вдвоём с Поттером под восторженный писк Петтигрю на заднем плане. А теперь Блэк с фанатичным огнём в глазах придумывает всё новые и новые пакости, воплощая их в жизнь без оглядки на то, как стремительно теряет баллы Гриффиндор и как угрожающе поджаты губы МакГонагалл.
Мне страшно. Мне никогда раньше не было страшно, но это уже что-то другое. С виду всё то же самое, но на самом деле Блэк теперь ненавидит меня. Не меня-слизеринца, не меня-заучку, не меня-урода, не меня-язву. Он ненавидит меня самого, целиком и полностью — за то, что я отнял у него Джеймса. Будь я раздолбаем-хаффлпаффцем, он всё равно ненавидел бы меня; он горел бы своей ненавистью при одной мысли о том, что я — такой, как есть — сумел отобрать у него внимание его лучшего друга, перетянуть на себя, как узкое одеяло.
И я понятия не имею, что обо всём этом думает Поттер. Он никогда не бывает рядом с Блэком, когда тот начинает свои «шуточки». Он вообще где-то пропадает последнее время, и я даже не знаю, где. Бывает, пропускает уроки и еду в Большом зале, хотя редко. На переменах и вечерами его тоже не видно и не слышно; хотя встречи в Выручай-комнате он не пропускает никогда.
Он приходит и целует меня — жёстко, властно; он чаще всего берёт меня сам, не слишком заботясь о подготовке, а потом гладит мои плечи, касается губами шеи, перебирает волосы, слипшиеся от пота — в Выручай-комнате всё время жарко, как будто там горит с десяток каминов. В оранжевом свете у него тоскливые глаза; в них куда больше одиночества, чем я когда-либо видел в зеркале.
Но бывают ночи, когда он рывком сдёргивает покрывало с кровати — бархат комком тонет в ворсе ковра — и ложится на спину, раздвигая ноги. Он любит именно так, лицом к лицу. Когда он сверху, это непредсказуемо, но когда я вхожу в него, мы смотрим друг другу в глаза, и никак иначе.
Почему после этих ночей, когда я почти теряю сознание от того, какой он жаркий и тесный, я чувствую себя куда более использованным, чем когда всё наоборот?
Я запутался. В себе, в Поттере, в том, что между нами происходит.
И Поттер понимает не больше меня.
Он учит меня окклюменции — каждый раз после секса. Насупленный, мрачный, будто не кончил только что, а по собственной неловкости долбанулся локтем о стену.
Я настолько не хочу, чтобы он знал, о чём мои мысли, что делаю, по его словам, «головокружительные успехи». Пожалуй, это единственное из всего, что мы делаем вместе и в чём я оных успехов достигаю. Я пытаюсь с ним разговаривать, но это всё равно как если бы я пытался объяснить старший рунный алфавит улитке, спрятавшейся в свою раковину. Даже если она — улитка — меня и понимает, то я об этом узнать не могу. Это бесполезно.
Поттер чаще всего уходит после секса и окклюменции; но иногда он остаётся и засыпает, крепко обняв меня. Он обвивается вокруг меня, как плющ — как вообще можно заснуть в такой позе? Его горячее дыхание обжигает мне шею, и я подолгу лежу без сна, чувствуя попеременно прохладу и жар, когда он вдыхает и выдыхает, размеренно и глубоко.
Я мог бы пролежать так всю мою треклятую жизнь.
Но утром я встаю и тащусь на завтрак, где бдительно проверяю еду и скамью на наличие сюрпризов от Блэка, нейтрализую эти сюрпризы, ем и иду на, скажем, совместную с Гриффиндором Трансфигурацию. На которой нет Поттера, зато есть злобный, как три голодных волка, Блэк и тонко замаскированное взрывное заклятие на моём столе; когда оно срабатывает, я оказываюсь с ног до головы в ярко-голубой краске.
Я ненавижу всё это.
19.03.
Позавчера Блэк превратил мою мантию в полусотню очень злых гадюк, высказавшись в том духе, что подлым змеям должно быть комфортно друг с другом.
Вчера он ударил меня в спину заклятием Expello; угодил прямиком в позвоночник. Если бы Обри не сбегал вовремя за мадам Помфри, я мог бы остаться парализованным на куда более долгое время, чем хотелось бы.
Сегодня Блэк успел подкинуть навозную бомбу в мой котёл на Зельеварении и наложить за обедом на всю еду чары иллюзии: всё, что угодно, казалось мне — да и всем прочим слизеринцам тоже — трупиками голубей, которые даже пахли соответственно. Не знаю, откуда у Блэка такая извращённая фантазия. Остаётся только радоваться, что он чистокровный. Будь он магглорожденным, с него сталось бы придать сосискам вид фаллоимитаторов. Впрочем, в таком случае, с меня, в свою очередь, сталось бы съесть это просто из вредности...
Так или иначе, я желаю знать, что обо всём этом думает Поттер. Во всяком случае, на обеде он присутствовал, уныло ковыряясь в пюре.
Я ни на что не претендую, но чертовски хочу знать, что он думает об этом.
— Послушай, — сказал я после привычного сеанса окклюменции. — Нам надо поговорить.
— О чём? — Поттер безучастно глядит в потолок.
— О Блэке.
— Зачем? — ощетинивается Поттер.
— Мне интересно, как ты относишься к тому, что он меня травит последние недели.
— В этом не должно быть для тебя ничего нового, по-моему, — огрызается Поттер.
— В принципе — да, — признаю я. — Но он совсем с цепи сорвался.
— А я что могу сделать?
— Утихомирить его, как минимум.
— С какой стати я должен это делать? Это между тобой и ним, сами и разбирайтесь.
— Кто сказал, что ты должен? Ты спросил, что ты можешь. Я ответил. Мало ли, кто что может...
— Зачем ты тогда завёл этот разговор? — взрывается он, резко перекатывается по кровати и нависает надо мной, уперевшись локтями в кровать по обе стороны от моей головы. Смотрит в упор — тёмные, коричневые, как настоявшаяся заварка, глаза. А золотых искорок нет. Куда они исчезли?
— Я же сказал — я хочу знать, как ты к этому относишься.
— Я... — он замолкает, резко вздыхает и нетерпеливо встряхивает головой; чёрные пряди падают на лоб. — Какая разница, что я думаю?
— Ещё какая, — заверяю я спокойно. — Не будь тебя, у Блэка не было бы повода так меня травить.
— Я, что ли, во всём виноват?! — он отталкивается локтями и встаёт.
— Нет. Я просто говорю, что ты послужил Блэку поводом, — у меня странное чувство — будто наши роли поменялись. Теперь он постоянно психует, а я успокаиваю. Правда, в силу отсутствия у меня хотя бы капли какого угодно обаяния, фамильного или нет, я вечно только добавляю масла в огонь. — Ты ни в чём не виноват.
— А если виноват?! — яростно выплёвывает Поттер.
— В чём?
Поттер старательно молчит, натягивая штаны.
— Может, скажешь? — я сажусь, заворачиваясь в одеяло.
— Это неправильно, — говорит Поттер наконец. — Я и ты.
Теперь уже я молчу. Жду, что он скажет такого, чего я не знаю.
— Я всё думаю о тебе. Всё представляю последние дни, как отправлю тебе со школьной совой письмо, что всё кончено, и не могу этого сделать. Я не знаю... чёртово обаяние, наверно, вернулось ко мне бумерангом.
Я молчу и жду.
— Ты знаешь, оно действует обычно на тех, кто мало чувствует сам, — Поттер, забыв застегнуть пуговицы рубашки, с хрустом сгибает и разгибает пальцы рук. Так он обычно разминает их, чтобы они не утеряли гибкости, и легче было поймать снитч. — Я первый раз подумал, что оно может сработать с тобой, когда боггарт сдох при виде тебя. Так бывает с теми, кому нечего терять... ты ничего не боишься и никого не любишь. Ты только учишься круглые сутки, пашешь, как землеройка! Боггарт не нашёл в тебе ничего, на что мог воздействовать... а я нашёл. Я же умнее боггарта, Мерлин побери!..
Я зябко кутаюсь в одеяло.
— А потом оно вернулось!! — выкрикивает Поттер, и я вздрагиваю от неожиданности. — Оно ко мне вернулось! Я думал, это зелье или что... а это ничего! Это само по себе! Ты ничего не делал, а я не могу перестать о тебе думать!! Я ненавижу тебя за это, слышишь, ненавижу?!
Я молча слушаю.
— Это всё неправильно, так не должно быть, с меня хватит, — тарахтит Поттер непрерывным потоком; никогда не понимал, как он ухитряется разговаривать без пауз по нескольку минут подряд.
И уже никогда, должно быть, не пойму.
— Я ненавижу тебя! Не-на-ви-жу!!!
— А я тебя люблю, — говорю я буднично.
Почему бы и не сказать на прощание? Это ведь не что иное, как прощание... в оригинальной поттеровско-гриффиндорской манере, но всё же.
Пусть порадуется. Обаяние или ещё какая-нибудь **@** — я люблю его.
Это единственное, что я знаю точно. Пусть даже узнал только что, слушая его истеричную речь о неправильности.
Поттер вздрагивает и отшатывается; на лице — недоверие и ужас, да-да, самый настоящий ужас. Он напуган самой идеей, насколько я могу судить.
— Legillimens, — шепчу я, смотря ему в глаза.
Он не держит сейчас никакой защиты; его мысли в смятении, и я без труда узнаю его самую кошмарную и постыдную тайну: он тоже любит меня.
Неважно, что он скорее позволит поджарить себя на медленном огне, чем скажет это вслух; это так, и он это знает.
А теперь и я знаю.
Поттер разворачивается и попросту сбегает из Выручай-комнаты. Я мог бы догнать его, но не хочу этого делать, потому что среди его мыслей было и о том, чем он занимается вечерами.
Никогда бы не догадался, что он в это время гуляет у озера с Эванс».