4.
Назойливые лучи пробивались сквозь незавешенные окна. Было невыносимо жарко, да ещё и близлежащее тело нисколько не охлаждало.
Стоп. Что?
— Артём! Какого черта?! — от моего крика, кажется, проснулись все, находящиеся в доме. Ну и пусть. Парень только продрал глаза, как сразу же его туша оказалась на полу.
— Кира! — передразнил он меня с пола, — какого черта?!
Он встал на ноги, потирая ушибленную спину, и взирал на меня так, будто я его не с кровати спихнула, а жизни чуть не лишила. Что, кстати, было очень заманчиво.
— Что ты делал у меня на кровати? — Я, конечно, понимала, что это его кровать, но он же обещал, что мы будем спать отдельно.
— Ты не забыла, что это моя кровать, уважаемая? — он сложил руки на груди, повторяя мою позу. И если я действительно выгляжу так со стороны, то мне очень жаль тех людей, которые меня видели. — Ладно, прости. На полу неудобно, а оставить тебя одну в комнате, когда внизу толпа пьяных малолеток – не очень радужная перспектива.
Я почувствовала себя ужасной эгоисткой: получил по морде из-за меня, пришлось какое-то время спать на полу опять же из-за меня, потом я ещё и наехала на него.
— Ты прости, — сказала это я так тихо, что услышать могла я одна, — пойду домой.
— Не пойдёшь, — и с этими словами его игривое настроение сразу улетучилось. Неужели переживает? — Я же тебе ещё вчера сказал, что сейчас тебе небезопасно находиться дома. Ты совсем глупая?
— Я вовсе не глупая, это ты олух упёртый. Да какая уже разница? Я не хочу мешать тебе! Ты и так много из-за меня получил! — я уже вскочила с кровати и кричала, думая, что так смогу изменить его мнение. Ошибалась.
— Нет, — просто сказал он, заправляя кровать. Будто мы обсуждали не все те неудобства, которые я ему принесла, а что-то незначительное, неважное. Погоду за окном или цветы у них в саду. — Иди в душ, я пока завтрак приготовлю.
+
Мне хотелось топнуть ногой, как маленькой, или что-то в этом роде, чтобы хоть кто-то прислушался к моему мнению, но, посчитав, что это слишком глупо даже для меня, все-таки взяла предложенные Артёмом вещи и пошла в душ.
Когда я уже стала похожа на человека, и от меня не воняло, как из помойного ведра, я все-таки вышла из ванной.
В нос ударил резкий запах гари. Сразу понятно: Ветров готовит завтрак. Решила пойти на прекраснейший аромат и спустилась на первый этаж, где по идее должна быть кухня. Все в доме кричало о прошедшем вечере: везде валялись бутылки различного алкоголя, пустые пачки сигарет, сами окурки и пачки презервативов. От одной этой картины замутило. Некоторые проснувшиеся будили своих товарищей и сваливали.
Спустя какое-то время я все-таки нашла в этом свинарнике кухню.
Артём, матерясь, выкидывал прямо со сковородки подгоревшую яичницу под хохот брата, сидевшего за столом. Антон увидел меня и сразу заткнулся.
— О, братишка, вижу ночь была весёлой, — Антон поиграл бровями, отчего я закатила глаза. — И ты даже не выгнал её на следующее утро. Что-то новенькое. У тебя как со здоровьем? Не жалуешься?
Артём кинул сковороду в раковину и повернулся к брату. По его действиям и взгляду можно было только догадываться, насколько он зол.
— Не жалуюсь, — отрезал он. — И у нас ничего не было.
Антон изумленно уставился не меня, и я в подтверждение слов его старшего брата закивала, как китайский болванчик.
— Странно. Вроде ничего такая. Повернись, — обратился этот баран ко мне, видимо, чтобы рассмотреть со всех сторон. Как куклу перед покупкой. Ненавижу таких кадров, как он, хотя Артем разве не такой же?
— А к черту пойти не хочешь? — прошипела я, занимая один из стулов за барной стойкой.
Артём развернулся к нам и, оперевшись боком о столешницу, засунул руки в карманы спортивных штанов – единственная надетая на него вещь. Впрочем, там меня уже ничем не удивить, но все равно следует признать, что он отлично сложен. С Антоном я говорю вообще впервые, но и тот был голый по пояс. Я старалась смотреть куда угодно, только не на их отлично физически развитые тела, но это плохо получалось.
Антон усмехнулся, отпивая горячий чай из кружки.
— Запомни, милая: чем женщина недоступнее, тем она интереснее. — С этими словами он направился к выходу, задев вмиг разозлившегося Артёма плечом. Не знаю, что это вообще было, и к чему весь этот цирк, но, похоже, оба брата были не в лучшем расположении духа. Я не стала ничего спрашивать: их взаимоотношения – это их дело, поэтому мне не стоит лезть.
Артём со злости ударил кулаком по столешнице, отчего я вздрогнула. Затем, переведя дух, он выдавил из себя улыбку.
— Прошу меня простить, яичница не вышла.
— Я приготовлю, - не зная, как ещё разрядить обстановку, я прошла к холодильнику. Достав оттуда все необходимое для омлета и гренок, я принялась готовить. Артём сидел и наблюдал за мной; очень сложно было собраться с мыслями и делать что-то нормально, когда твою спину прожигают взглядом. Но так я хоть немного могла отблагодарить его за то, что он сделал прошедшей ночью.
— Чай, кофе, потанцуем? — пока я раскладывала приготовленный завтрак по тарелкам, Артём решил помочь с напитками.
— Мне кофе. Но потанцевать я тоже не против.
— Я запомнил, — по голосу было слышно, что он улыбается, и эта улыбка была заразительной. Странный он. Слишком выскоромерный, своенравный и агрессивный, но иногда становится таким... дружелюбным, быть может, даже милым. Не знаю. Он часто притворяется, и мне это, увы, знакомо. Но вопрос в том, притворялся ли он тогда, когда был ублюдком с необъятным эго или же сейчас, когда он столь добр и обходителен по отношению ко мне? Плюс ещё один вопрос в копилку вопросов, на которых у меня нет ответа.
Артём, переступая через собственную гордость, позвал брата присоединиться к нашей трапезе. Пока мы ждали третьего к столу, я наблюдала через кухонное окно уход последних гостей.
Антон взял свою порцию и сел ближе ко мне; я чуть не поперхнулась от удивления.
— Ты ведь не против, милая? — от его слащавого тона пропал аппетит, и мне стало до ужаса противно. Я не понимала, для чего это дешевое представление, и чего он добивается.
— Не называй меня так, — раздраженно проговорила я, пряча свои искривленные в отвращении губы за кружкой кофе.
— Как тогда? — этот клоун состроил удивленную гримасу, и мне стоило огромного труда не выплеснуть на его смазливое личико остатки кофе.
— У меня есть имя. Будь добр, используй его для обращения ко мне. Спасибо. — Антон, видимо, не ожидал другого обращения и нисколько не возмутился.
— Хорошо, Кирочка, как госпоже угодно. —! Кирочка! Этот индюк меня назвал Кирочкой! Как удержаться и не вывалить на него содержимое тарелки? Это же даже для него слишком. Кирочка, мать вашу!
— Лучше просто замолчи, — если, конечно, он вообще умеет держать рот закрытым. Кирочка! Я никогда не была в восторге от своего имени, но, черт, этот ублюдок ещё больше усугубил ситуацию. Кирочка!
— А мне нравится, — весело прощебетал Антон. — Кирочка – очень мило.
Он чуть ли не умирал от хохота под этим треклятым столом, а у меня уже, должно быть, пар валил из ушей от злости. Кирочка! Кажется, я никогда не перестану возмущаться на этот счёт. Так извращаться над именами... Это же противно.
— Уважаемый, спешу вас огорчить: на ваше имя имеется не очень лестная рифма, и если вы не соизволите завалиться, я вам эту рифму напомню в наигрубейшей форме. — Судя по всему, не мне одной Антон надоел со своими идиотскими шутками, и Артём поспешил прекратить эту неудачную попытку подшутить надо мной, за что ему я премного благодарна. Вообще, если подумать серьёзно, то я во многом ему благодарна. Артём действительно много сделал для меня в столь короткий промежуток времени и вряд ли ему это как-то выгодно. Неужели, он делал это все искренне?
Пока я погрузилась в свои высоконравственные думы, парни уже убрали со стола, и младший из братьев поспешил удалиться, ссылаясь на неотложные дела. Впрочем, оно и к лучшему: я мало знаю Антона, чтобы судить о его характере, но для меня он – разбалованный возможностями мальчишка. И он что-то имеет против меня. Иначе как объяснить его поведение?
Артём, как всегда, опёрся боком о столешницу и сложил руки на груди. Изучающий взгляд, блуждающий по мне, порядком выводил из себя.
— Что? — не выдержала я.
— Да ничего, — он с напущенной небрежностью пожал плечами и, наконец, перестал так на меня пялиться.
Мне было ужасно неловко сидеть с ним в одной комнате, переглядываясь, в абсолютном молчании. Странно было не слышать его шуток или слишком остроумных подколов. Должно быть, Антон своим поведением второсортного клоуна всем подпортил настроение.
Но все-таки, что делать? Возвращаться домой? Я решительно не знала, что будет дальше, и как себя вести. Я бы хотела, чтобы родители уезжали перед каждым нападением по чистой случайности, но, увы, я не верю в случайности. Значит ли это, что пора прекратить тешить себя ложными надеждами о том, что когда-нибудь мы станем крепкой семьёй, а не жалким её подобием? По-моему, давно пора. Но ребёнок во мне напрочь отказывается это принимать. Даже после того, как меня оставляют на растерзание каким-то ублюдкам. И опять, моя рука залезла под футболку, нащупывая шрам. 17 швов. Подумать только.
Темно. Треск ткани и...кожи. Вскрик. Кровь. Кровь на футболке, кровь на руках, кровь на полу. Кровь на ноже. Моя кровь. Запах железа и сожалений; я не просила о помощи, не кричала, просто стояла на коленях, всматриваясь в темноту. Тот, кто порезал меня, вряд ли действительно хотел этого. Силуэт стоял, не двигаясь. Я слышала голоса, а потом – сирену "скорой". Тот, кто сделал больно, тот и помог. Это было как минимум странно – получить помощь от человека, который тебя чуть не зарезал.
Дыхание вновь участилось. Никогда не смогу вспоминать все это без молчаливой истерики. Мне не было страшно за сохранность своей жизни. Мне было страшно, что моя жизнь оказалась слишком никчемной для тех, кто, по идее, должен мне быть ближе остальных. И противно оттого, что это являлось правдой. Ни разу не навестив меня в больнице, родители ясно дали понять, что даже если бы я и осталась там истекать кровью, не изменилось бы ровным счётом ничего. Я не приношу им никакой выгоды. Наоборот - трачу их сбережения, мотаю нервы, что, конечно, вряд ли. "Мешаюсь под ногами". От меня намного проще избавиться, нежели терпеть такую обузу.
— Эй, — позвал меня Артём, отвлекая от мыслей, плотно засевших в моей голове. — Кир, ты чего?
Даже моё имя из его уст звучит намного красивее, чем от кого-либо ещё.
— Ничего. Всё хорошо. — Выдавила из себя намек на улыбку, надеясь, что прокатит, как и всегда. Но, видимо, раньше меня окружали слишком невнимательные или равнодушные люди. Скорее, второй вариант.
— Нет, — голос его прозвучал твёрдо и жёстко, даже в какой-то степени пугающе. — Говори.
Странно было кому-то что-то рассказывать. Все это держалось в секрете от прессы, вообще ото всех. Психологи из больницы пытались узнать при каких обстоятельствах меня полоснули ножом, но меня заставили молчать, дабы поддерживать имидж хорошей, дружной, богатой семьи. А в хороших семьях не оставляют детей под ножи бандитов.
Получается, они каждый раз знали о нападении. И каждый раз оставляли меня одну.
Я никому ничего не рассказывала. Молчала. Моё собственное молчание меня и убивало. Я сама себе рыла яму все это время. Думала, что это правильно и верно. Все надеялась, что если буду хорошей дочкой, меня полюбят мои собственные родители. Но даже молчание не помогло. И я провалилась в эту яму.
И теперь от меня требуют правды. Кто-то наконец видит, что я что-то скрываю. Неужели, ему это действительно важно? Не для сенсационного выпуска газеты, не для остросюжетных новостей. Просто, человеческий интерес?
— Кира! Хватит молчать.
— Артём, — тихо начала я, не зная, что говорить дальше. Что придумать, чтобы ничего не рассказывать. На глаза навернулись слезы. Первый человек, который поинтересовался просто так. И молчу. Хотя... Ничего не бывает просто так, верно ведь? — Всё хорошо.
И в подтверждение моих слов соленые капли начинают стекать по моим щекам, оставляя за собой мокрые полосы. Ну, этого ещё не хватало. Расплакаться перед человеком, который буквально пару дней назад упивался твоими рыданиями и страхом.
Ветров, явно опешевший от такого поворота событий, не знал, что сделать и сказать. Впрочем, я быстро взяла себя в руки. Ну, я-то уже давно успокоилась, но слезы против моей воли все продолжают литься.
— Ну, ты чего? — Артём подошёл ближе, и, немного помявшись и потоптавшись, все-таки заключил меня в свои неловкие объятия. От его робости я рассмеялась сквозь истерические слезы и заметила, как уголки его губ дрогнули в странной, нежной улыбке. Рядом с ним было тепло, и я чувствовала себя по-настоящему защищенной. Это все было чертовски пугающе: я знаю его всего несколько дней, но доверяла так, будто знаю всю жизнь. Хотя позавчера была твердо уверена в том, что он меня этой жизни и лишит.
И я знала, что мы не в заурядном американском кино – "хеппи энда" не будет. И моё доверие к нему будет острым ножом, который он сам вонзит мне в спину.