Пообещай.
Они положили Тома в отдельную палату, в нескольких шагах от лифта, часовни, торговых автоматов и туалетов. Круг его друзей и семьи - «Семерка», как я называла нас, - имел доступ ко всему, что нам было нужно. Мы расположились в комнате ожидания.
Никто не уходил дольше, чем на несколько часов, и в свое отсутствие писал сообщения каждые несколько минут:
Он в порядке?
Есть новости о доноре?
Что говорит доктор?
Ответы оставались неизменными в течение первых двадцати четырех часов: Том отдыхал, никаких новостей о донорском сердце, и доктор сказал, что он вряд ли его получит. Почки Тома, изуродованные лекарствами, отказывали, и он был помещен на диализ, который сделал его почти непригодным для второй пересадки сердца.
- Если вы только позволили бы дать ему одну из моих... - сказал Билл. Он выглядел ужасно - темные круги под налитыми кровью глазами. Уже несколько недель он не мог нормально спать.
- Это не помогло бы, - сказал доктор Моррисон, - у него всегда было слишком много антител. Васкулопатия слишком неумолима.
- Значит, они просто вычеркнули его из списка?
- Вовсе нет, - ответил Доктор Моррисон, - Тома никогда не исключали из списка. Но если бы новое сердце было доступно, мы бы уже знали. Мне так жаль. - Он повернулся к остальным: - Сейчас самое лучшее для Тома - это чувствовать себя комфортно и проводить время с вами.
- Ему ведь не больно, правда? - спросил Йорг.
- Нет, - мягко ответил доктор Моррисон, - и я сделаю все, что в моих силах, чтобы не было. Я обещаю.
***
В течение следующих двух дней мы толпились в его комнате, разговаривая и предаваясь воспоминаниям. Смеялись у кровати и выходили поплакать в коридор. На третий день, когда Том с трудом справлялся даже с минутами, проведенными с нами, какая-то инстинктивная догадка овладела всеми.
Пришло время прощаться.
Таня, Оскар и Дена по очереди остались одни в его комнате. Потом семеро превратились в четверых: Каулитцы и я.
- Как дела? - спросила я Билла. Мы развалились на стульях в приемной, пока Симона и Йорг сидели с Томом.
- Мой брат умирает, и я ничего не могу с этим поделать. Вот какие у меня дела.
Я уставилась на свои руки в тишине.
- Как дела? - спросил он.
- Я больше не могу сидеть здесь одна, - сказала я, - можно мне... подержать тебя за руку?
Билл подошел и сел рядом со мной. Его большая, сильная рука накрыла мою. Я изучала татуировки, которые змеились вокруг его предплечий.
- Твои дизайны?
- Некоторые из них.
- Почему именно татуировки? Что тебя в них привлекает? - мой голос звучал так, словно я кричала уже несколько часов - хриплый и мокрый от слез.
- Постоянство, - сказал Билл, - татуировка - это искусство, которое кусает глубоко. Оставляет кровь. Никогда не может быть смыто. Искусство, которое остается, - он посмотрел на меня сверху вниз своими глазами цвета виски, - ты осталась.
Я улыбнулась
- Я хочу татуировку от тебя.
- Только скажи, какую.
- Пока не уверена. Я подумаю об этом.
Он кивнул, и мы стали ждать, держась за руки. Затем вышли Каулитцы - Симона выглядела хрупкой и неустойчивой, Йорг был жестким и непоколебимым - его горе кипело под поверхностью.
- Билл, дорогой, - дрожащим голосом произнесла Симона, - он хочет тебя видеть.
Билл вошел, а я сидела, зажатая между Каулитцами, держа за руку Симону и положив голову Йоргу на плечо. Они не были моими родителями, но я любила их. И я чувствовала, что они любят меня так, как меня не любили мои собственные. Даже сдержанная привязанность Йорга была в миллион раз теплее, чем чувства моего собственного отца.
Я не вспоминала о нем с самого Сан-Диего. И о матери тоже. Они никогда не встречались с Томом, и теперь никогда не встретятся.
«Это их потеря», - с горечью подумала я, но в следующее мгновение эта горечь сменилась яростной гордостью и даже радостью. Я знала Тома Каулитца. Он любил меня, и это была привилегия, которую я буду носить с собой всю оставшуюся жизнь.
Билл вышел, выглядя сбитым с толку. Он бросил на меня странный взгляд, который я не могла понять, а затем сказал:
- Он хочет видеть тебя.
Том лежал на больничной койке, откинувшись на спинку, как в своей квартире. Катетер проходил под его носом, доставляя кислород, но дыхание было прерывистым. Он делал маленькие глотки воздуха, его грудь дергалась вместо того, чтобы подниматься и опускаться. Его темные глаза резко выделялись на бледном лице. Густые шелковистые волосы стали тонкими и ломкими. Трубки и провода тянулись к его правой руке, обмотанной белой лентой. Диализный аппарат непрерывно вращался рядом с кроватью. Другой следил за его сердцем. Я не понимала цифр артериального давления, но скачущее электрическое тиканье пульсометра звучало быстро и возбужденно в моих ушах.
- Ты хотел, чтобы я пришла? - сказала я, опускаясь в кресло рядом с кроватью. Опершись локтями на матрас, я взяла его руку в свою.
- Я добиваюсь обещаний, - сказал он между короткими, неглубокими вдохами, - никто... не может отказать парню... в... таком состоянии.
Я попыталась найти остроумный ответ, но у меня ничего не вышло. Только непреодолимое воющее желание, чтобы он был в любом другом состоянии, но только не в этом.
- Тебе что-нибудь нужно? - спросила я, - все, что угодно.
- Нет, Кейси. Только ты. Здесь со мной.
Я кивнула.
- Я здесь. Я никуда не уйду.
Он улыбнулся, слабо дернув губами.
- И что касается обещания...
- Что ты хочешь?
- Обещай мне... - его голос был слабым и мягким, но отчаянная напряженность окутала его взгляд.
- Что, детка?..
- ...полюбишь снова.
Я с минуту смотрела на него, потом покачала головой.
Он боролся, чтобы сделать вдох.
- Кроме нас с тобой есть что-то еще, Кейс. Пожалуйста... не сдерживайся. Ты можешь дать этому миру так много. Так много любви, Кейси... так много.
Моя грудь сжалась.
- Я даже думать об этом сейчас не могу, Том...
- Со временем, - сказал он, - обещай мне. Если ты кого-то найдешь...
- Никогда.
Его пальцы переплелись с моими.
- Нет. Ты будешь. Любить его. Любить его всем сердцем. Как ты любила меня. Люби его даже больше, - его глаза закрылись. - Я так счастлив, Кейс. Как никогда не был. Это... подарок. Ты понимаешь?
Я провела тыльной стороной пальцев по его лицу.
- Понимаю.
Его глаза медленно открылись.
- Пусть кто-нибудь другой... почувствует то же, что и я сейчас. Ладно? Пообещай.
Мне хотелось покачать головой и сказать ему, что я не смогу этого сделать. Никогда. Я никогда больше ни к кому не буду чувствовать того, что чувствую к нему.
- Я люблю тебя, Кейс, - сказал он между неглубокими вздохами, - я так тебя люблю. Пообещай...
- Я люблю тебя, Том. И... Ладно. Да. Я обещаю. - Слезы потекли по моим щекам, когда я кивнула: - Я обещаю.
Его глаза снова закрылись. Его тело откинулось на подушки, и следующий вдох казался ровным, а выдох - облегченным. Уголки его рта приподнялись, потом вытянулись еще больше. Он улыбнулся. Тогда он был прекрасен. Мирный. Безмятежный.
- Мне нужно тебе кое-что сказать, - сказала я, - знаю, что ты устал. Просто отдыхай и слушай.
Все еще улыбаясь, он кивнул.
- Я здесь.
- Я люблю тебя, - сказала я, - ты лучшее, что когда-либо случалось со мной. Не отдала бы ни одной секунды нашего времени. Ни одной.
- Кейс... - выдохнул он. Его рука в моей дрожала, пытаясь подняться. Я подняла ее и прижалась щекой к его ладони. Он медленно провел кончиками пальцев по моим волосам.
- У меня сердце разрывается, - сказала я, - и я так счастлива. Ты делаешь меня такой счастливой. Твоя любовь сделала меня сильной. Ты сделал меня лучше... - рыдания, как маленькие ножи в моем горле, от которых слова пытались увернуться, - быть любимой тобой, Том... это величайшая честь в моей жизни.
Он смотрел на меня, и слезы текли по его бледному лицу.
- Боже, ты... такая красивая, - прошептал он, - такая красивая. Не хочу прекращать смотреть на тебя... но... я устал.
- Спи, - сказала я, приподнимая край простыни, - я буду здесь, когда ты проснешься. Я буду здесь все время.
Я склонилась над ним, нежно поцеловала в губы и взяла его лицо в свои ладони.
- Я люблю тебя.
- Я тоже люблю тебя, Кейс. Люблю тебя... - его глаза закрылись, и через минуту он заснул.
Я положила свою больную голову на кровать рядом с ним, измученная больше, чем когда-либо. Выжатая и опустошенная. Ни радости, ни боли, ни надежды, ни сожаления.
Я не оставила ни слова невысказанным.
Положив голову на бедро Тома, я погрузилась в сон, где мне снилось, что я плаваю в стеклянном море. Подвешенная и невесомая. Красота окружала меня разноцветными лентами и вихрями света. Тихо. Мирно.
Счастливо.