Часть первая.
Ноги разодраны в кровь о сучья и камни, но я не чувствую боли — только леденящий ужас, жгучий и острый. Этот проклятый туман душит, обволакивает, тянет обратно, к нему. Каждый вдох — это глоток ледяной воды. Я молюсь, чтобы впереди мелькнул свет, любое пятно, любой просвет, но знаю: это самообман. Тот свет, что манил меня когда-то, был лишь отблеском в его глазах. А теперь он гонится за мной. Я слышу его. Не шаги — тишину, что становится гуще с каждой секундой. Он идёт, чтобы забрать своё. Не съесть — он уже сделал это, отравив мою душу. Он идёт, чтобы стереть в порошок, чтобы то, что было мной, навсегда стало частью его.
Несколько месяцев до этого
Блэкстон-Фоллз. Название звучало как падающий в грязь камень — глухо и окончательно. Это было не место для новой жизни, а место, куда сбрасывают тех, у кого жизнь закончилась.
Городок жил в двух режимах: днём — это унылая, выцветшая фотография с закрытыми ставнями и пустыми улицами. Ночью — жестокий зверинец. Все здесь только и говорили о ночных поджогах пустых домов. Они полыхали, как погребальные костры по ушедшим эпохам. Говорили шепотом и о грабежах, но это казалось мелочью на фоне того странного, почти ритуального уничтожения прошлого.
Мы переехали сюда из-за денег. Вернее, из-за их полного отсутствия. Фраза «не самые лучшие времена» звучала как издевательски мягкий приговор. Это был крах. Тихий, стыдный, безвозвратный.
Наш новый дом стоял на самом краю, почти прижавшись к Лесу Теней. Так я его сразу мысленно назвала. Туман, окутывавший его, был не поэтичным, а мертвенным и липким. Ветер шелестел голыми ветками, словно костлявыми пальцами. Но у этого дома была крыша. Дырявая, протекающая, скрипящая на ветру, но всё же крыша. Она была нашим щитом от всего мира, нашей клеткой и нашим единственным утешением.
...
Утро в Блэкстон-Фоллз не начиналось — оно просачивалось в окно серой, мутной водой. Я проснулась от густого молочного тумана, который упёрся в стекло, стирая весь мир за ним. За ним мелькали редкие, тощие струйки дождя.
В доме было знатно холодно, сквозь щели в рамах поддувало ледяным дыханием Леса Теней. Я натянула свою розовую утеплённую кофточку — яркое, нелепое пятно в этом сером унынии — и пижамные штаны с оленями, которые хоть как-то согревали.
Снизу доносился знакомый звук — шипение оладий на сковороде. Мама готовила. Этот звук и запах были единственными лучами света в этом холодном новом доме. Я глянула в окно на улицу: отцовской машины не было. Значит, он уже уехал на свою новую, незнакомую мне работу. Город уже забрал его.
Я всунула ноги в мягкие тапочки и выскочила из комнаты, на ходу сгребая волосы в неаккуратный, торопливый пучок. Пусть этот день начинается. Каким бы он ни был.
Я спустилась вниз, подгоняемая ароматом жареной муки и ванили. Кухня была самым тёплым местом в доме — не столько от плиты, сколько от маминых стараний.
Мама стояла у раковины. На ней был тот же поношенный домашний халат, а на лице — маска напряжённого спокойствия, которую она носит с тех пор, как у нас начались «времена». Она помешала тесто и бросила на меня быстрый, оценивающий взгляд.
— « Чай уже заварен. Как спалось в новой комнате? Не дуло?» — её голос был бодрым, но я заметила, как она вздрогнула от скрипа половицы под моими тапками.
— Нормально, — я пристроилась на стуле, поджав под себя холодные ноги. — Только этот туман… он прямо в окно смотрит. Жутковато.
Мама шлёпнула на мою тарелку золотистый оладушек. —«Ничего, привыкнем. Главное — крыша над головой. И соседи, вроде, тихие». Она произнесла это так,как будто пыталась убедить в этом прежде всего себя.
Я взяла банку с вареньем. «Папа рано уехал?»
— «В шесть. Говорит, разгрузка в порту начинается с рассветом. Работа тяжёлая, но… платят». Она отвернулась к плите,и в её паузе я услышала всё: её страх за него, его усталость, наше унижение.
Мы ели молча несколько минут, слушая, как за окном воет ветер. Потом мама обернулась, вытирая руки о полотенце. Её лицо стало серьёзным. —«Слушай, насчёт школы…» — она помедлила, выбирая слова. — ««Гранитная Школа Оулз»… я спрашивала. Говорят, ребята там… своеобразные. Местные. Держись сама по себе, хорошо? Не ищи приключений».
— «Ты это про поджоги?» — не удержалась я. — Про ту банду, о которой все говорят? Мне казалось,я видела отсветы их костров прошлой ночью.
Мама резко взглянула на меня, и в её глазах мелькнула настоящая тревога. —«Не слушай ты всякие сплетни! Нечего тебе об этом думать. Твоя задача — учиться. И… да, будь осторожней. Домой — сразу после занятий. Никаких прогулок. Особенно тот лес. Договорились?»
Её тон не допускал возражений. Это был не совет, а приказ, выкованный страхом. Она наложила мне ещё один оладушек, словно еда могла заменить безопасность.
— «Договорились», — кивнула я, глядя на тарелку.
Но в голове уже вертелся один вопрос: если всё так безопасно и спокойно, как она говорит, то почему её глаза полны такого неподдельного ужаса?
После завтрака я поднялась в свою новую комнату, где из щелей в рамах всё так же поддувало. Нужно было собираться в школу. Выбор был небогат.
Я надела:
Простые тёмно-синие джинсы, немного потертые на коленях. Практично и не марко.
Серую водолазку с высоким горлом, чтобы было хоть чуточку теплее. Она была тонкой и почти не спасала от холода.
Поверх — ту самую розовую утеплённую кофточку. Яркое пятно в этом унынии, моя маленькая попытка сопротивления серости.
На ноги — белые носки и поношенные кеды на толстой подошве, которые уже пережили не одну осень.
Я посмотрела на своё отражение в потёртом зеркале. Я выглядела как сама себе чужая — неуютно, негармонично, будто собранная из разных пазлов. Последним штрихом я накинула на плечи старенький чёрный ветровочный плащ, обещая себе, что он хоть как-то защитит от вездесущей влаги.
В карман джинсов я сунула связку ключей и телефон. Готова.
Спускаясь по скрипучим ступенькам, я почувствовала, как холодный воздух подползает под одежду. Этот наряд не делал меня невидимой, но хотя бы давал иллюзию защиты от нового, враждебного мира за дверью.
— «Не забудь зонт», — бросила мама, уже склонившись над папкой с квитанциями, её лицо было сосредоточенно-печальным.
Зонта не было. Пришлось натянуть капюшон розовой кофты — жалкая защита от погоды, которая казалась частью заговора этого места.
Дверь захлопнулась за мной, и холодный, влажный воздух ударил в лицо. Туман был настолько густым, что я видела только следующие пару шагов. Асфальт под ногами был мокрым и потрескавшимся. Блэкстон-Фоллз поглощал меня.
Я шла, прислушиваясь к каждому звуку. Где-то вдалеке хлопнула дверь машины, проехала грузовик с шумным двигателем. Но в основном было тихо — неестественно, зловеще тихо для утра понедельника. Я свернула на главную улицу, и сквозь пелену тумана начали проступать контуры зданий с заколоченными окнами и граффити. Одно из них, почерневшее от копоти и с пустыми глазницами окон, особенно притягивало взгляд. Поджог. Слово само вертелось в голове.
Внезапно из тумана прямо передо мной выплыла фигура. Я едва не вскрикнула, отпрыгнув в сторону. Это был пожилой мужчина, выгуливающий маленькую собачку. Он посмотрел на меня пустыми, ничего не выражающими глазами и, не сказав ни слова, растворился в серой дымке, как призрак. Собака не лаяла.
Сердце колотилось где-то в горле. Я ускорила шаг, стараясь идти громко, чтобы не подкрадываться к кому-то следующему неожиданно. Наконец, впереди выросло мрачное здание из темного кирпича — «Гранитная Средняя Школа». Оно выглядело не как место для учебы, а как укрепленный форпост. На крыльце кучками стояли несколько учеников. Они не смеялись и не болтали. Они просто стояли, куря и молча наблюдая, как я приближаюсь. Их взгляды были тяжелыми, изучающими.
Я потупила взгляд, стараясь стать невидимкой, и потянула за тяжелую дверь. Теплый, спертый воздух пах старым линолеумом, дешевым дезинфектантом и чем-то еще — страхом и апатией.
Прямо у входа, прислонившись к стене шкафчиков, стояли они. Трое парней. Не такие, как все. Они не суетились, не спешили на уроки. Они наблюдали. И в центре был Он. Высокий, в черной куртке, с холодными глазами, которые скользнули по мне — по моей нелепой розовой кофте, по мокрым от дождя волосам — с медленным, безразличным интересом, с которым смотрят на новое, никому не нужное насекомое в коллекции.
Он не улыбнулся. Не отвел взгляд. Он просто отметил мое присутствие. И этого было достаточно, чтобы по спине побежали ледяные мурашки.
Я прошла мимо, сгорбившись, и потянулась за расписанием в своем кармане. Первый урок — история. Но я уже поняла, что настоящие уроки в «Гранитной школе» будут совсем о другом.
День в «Гранитной школе» выдался долгим и тошнотворным, как проглоченный комок холодной земли. Уроки текли медленно и бессмысленно, голоса учителей глухо отдавались в полупустых классах, упираясь в потолок и растворяясь в апатии.
Одноклассники — замкнутые, настороженные — не проявляли агрессии. Хуже. Они проявляли полное, ледяное безразличие. Взгляды скользили по моей розовой кофте и тут же отводились, будто я была пустым местом, пятном на стене. Когда я случайно задела чей-то рюкзак, тихое «извини» повисло в воздухе без ответа. Меня не ненавидели. Меня не замечали. И это было в тысячу раз страшнее.
На перемене я попыталась подойти к групке девочек из моего класса, которые о чем-то перешептывались у шкафчиков. —Привет, я новенькая, Присцилла,— выдавила я, чувствуя, как горит лицо. Одна из них,с острым лицом и темными волосами, медленно обернулась. Её глаза, холодные и оценивающие, скользнули с моих кед на неуместно яркую кофту. —Ага, — бросила она и тут же повернулась спиной, продолжив разговор, будто меня и не было. Остальные даже не посмотрели.Их смех, резкий и неестественный, прозвучал мне вслед. Это был не провал. Это был приговор. Я поняла: здесь все друг друга знают, и у каждого своя роль. Для меня роли не нашлось. Я была чужаком, инаким организмом, которого система отторгала.
Целый день я чувствовала на себе его взгляд. Клинтон. Он не появлялся рядом, не подходил. Он просто был где-то в поле зрения: прислонившись к стене в дальнем конце коридора, выходя из кабинета директора с таким видом, будто это он здесь главный, перебрасываясь парой слов с учителем, который нервно тереблял указку. Его взгляд был тяжёлым и ленивым, будто он наблюдал за муравейником, в который вот-кто-то ткнет палкой. И я боялась, что этой муравьихой вот-вот стану я.
Когда прозвенел последний звонок, я выскочила из школы с чувством, будто вырвалась из ловушки. Дождь не прекратился, туман сгустился ещё сильнее. Я почти побежала по знакомой дороге, не оглядываясь, чувствуя, как стены домов смотрят на меня слепыми окнами.
Дома пахло оладьями и тревогой. Мама сразу спросила: —Ну как? Познакомилась с кем-нибудь? —Нормально, — буркнула я, срывая мокрые кеды. — Всё нормально. Я не стала рассказывать про ледяное молчание,про взгляд Клинтона, про то, как щемяще-одинокой я себя чувствовала в толпе людей. Не стала говорить, что «Гранитная школа» — это не школа, а персональное чистилище, где тебя медленно замораживают равнодушием.
Я просто поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и прислушалась к тишине. Снаружи доносился лишь шум дождя да далекий, тревожный гул мотоциклов. Его мира. В который мне предстояло возвращаться снова и снова.
Я устроилась в глубоком кресле у окна, подобрав под себя ноги. Снаружи разыгрывалась настоящая гроза. Туман сменился косыми струями дождя, которые хлестали по стеклу с яростью захватчика. Вспышки молний на секунду озаряли мокрые ветки Леса Теней, превращая их в скрюченные, страдающие конечности, а раскаты грома гулко перекатывались над крышей нашего хлипкого убежища.
На коленях лежал раскрытый учебник литературы. Задание — анализ сонетов Шекспира. Я пыталась вникнуть в строки о любви и бессмертии, но слова расплывались перед глазами. Какое имели значение эти возвышенные страсти там, внизу, в Блэкстон-Фоллз? Здесь, казалось, царили совсем другие законы — выживания, страха, владения.
Я уставилась в окно, следя, как потоки воды рисуют на стекле причудливые, искаженные узоры. В одном из отблесков молнии мне показалось, что я вижу вдали, на опушке, темный силуэт. Высокий, неподвижный. Сердце на секунду замерло. Он? Но свет погас, и там снова была лишь мгла и хаос непогоды. Показалось, — судорожно убедила я себя, чувствуя, как ладони становятся влажными. Просто игра света и тени.
Я снова попыталась сосредоточиться на книге. « (Любовь не дура Времени, хоть розовые губы и щёки // Подходят под изгиб его серпа…)
Ирония заставила меня горько усмехнуться. Время здесь, в этом городе, казалось, остановилось, а серп чего-то совсем иного уже занесся над всеми нами.
Внезапно свет в комнате мигнул и погас. Я замерла в абсолютной темноте, услышав свой собственный учащенный вдох. Грохот грома теперь казался в десять раз громче. Я сидела, не двигаясь, прислушиваясь к стуку своего сердца и вою ветра, чувствуя себя совершенно крошечной и беззащитной перед лицом этой разъярённой стихии.
Через несколько минут свет так же внезапно вернулся, заставив меня вздрогнуть. Учебник лежал на полу. Я даже не заметила, как уронила его.
Я не стала его поднимать. Я просто обхватила колени руками и продолжила смотреть в окно, на бушующую за ним тьму. Домашнее задание могло и подождать. Сейчас главным уроком было просто не сойти с ума от одиночества под этот бесконечный, барабанный бой дождя по крыше. Урок, который, я чувствовала, станет здесь для меня самым главным.
В комнате было слышно только завывание ветра и монотонный стук дождя по стеклу. Я уткнулась в учебник, пытаясь хоть как-то отвлечься от тревожных мыслей, когда в дверь постучали.
— Присцилла? Можно? — послышался мамин голос, и в нём была непривычная нотка беспокойства.
— Да, входи, — откликнулась я, отрываясь от книги.
Дверь приоткрылась, и на пороге возникла мама. Она уже накинула на плечи свой старый потёртый плащ, а в руках беспокойно теребила ключи от машины.
— Извини, что отрываю, солнышко. Мне придётся ненадолго съездить. Она сделала паузу, глядя куда-то мимо меня, в окно, за которым бушевала непогода. — Только что звонил отец. Его машина заглохла прямо на выезде из порта. Он не может завестись, а в такую погоду...
Она махнула рукой в сторону окна, и в её жесте читалась вся безнадёжность ситуации.
— Я просто подъеду, заберу его и привезу домой. Это ненадолго. Час, полтора, не больше. Мама нервно вздохнула. — Ты побудешь тут одна. Всё будет хорошо. Ты же большая девочка.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась напряжённой и тут же сошла с её лица.
— Дверь никому не открывай, поняла? Никому. Даже если будут стучать. И на телефон не отвлекайся. Её голос стал тяжелее, в нём проступил тот самый скрытый страх, который витал в нашем доме с самого переезда. — Просто посиди, почитай. Мы скоро вернёмся.
Я кивнула, ощущая, как по спине пробежал холодок. Остаться одной в этом скрипучем, продуваемом всеми ветрами доме на краю леса, в такую ночь... Мысли о ночных поджогах и молчаливых жителях Блэкстоуна тут же полезли в голову.
— Хорошо, мам, — тихо сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Осторожнее за рулём. Там же ужасная погода.
— Я буду аккуратна, — она бросила на меня быстрый, полный тревоги взгляд. — Обязательно запру двери на все замки, как только я уйду. Любой ценой!
Она повернулась и почти выбежала из комнаты. Я сидела и слушала, как её шаги стихают на лестнице, как хлопает входная дверь, а через мгновение со стороны улицы послышался стартующий с пробуксовкой звук мотора нашей старой машины. Он постепенно затих, растворившись в рёве грозы.
Я осталась одна. В полной тишине, нарушаемой только войом ветра и навязчивым скрипом половиц в коридоре. Я вжалась в кресло, уже не в силах даже делать вид, что делаю уроки. Учебник литературы лежал на полу раскрытым на сонетах о любви, которая казалась сейчас такой же далёкой и невозможной, как и само солнце.