Часть вторая
Тишина, наступившая после отъезда мамы, была не мирной, а гнетущей и звенящей. Её нарушали только завывание ветра в печной трубе и навязчивый скрип — то ли старых половиц, то ли ставней где-то сбоку дома. Я замерла в кресле, вцепившись в подлокотники, и слушала. Каждый звук казался преувеличенно громким, многозначительным.
Свет снова мигнул, заставив меня вздрогнуть и затаить дыхание. Он не погас полностью, а лишь померк, напоминая, насколько мы здесь уязвимы. Я представила маму и папу в нашей старой машине, медленно пробирающихся по размытой грунтовой дороге из порта в полной темноте. Холодный ужас сковал меня при мысли, что и у них мог заглохнуть двигатель, оставив их одних в этой ледяной воде и мраке.
Я попыталась вернуться к сонетам, но буквы плясали перед глазами, не складываясь в слова. Вместо возвышенных строк о любви в голове вертелась одна-единственная мысль: я совершенно одна. Одна в этом тёмном, скрипящем доме на краю леса, в городе, где ночью горят чужие дома.
Внезапно что-то громко хлопнуло на первом этаже. Я вскочила с кресла, сердце заколотилось где-то в горле. Это могла быть неукреплённая дверь в подвал или упавшая с вешалки куртка. Но в моём воображении это уже были шаги. Тяжёлые, мокрые от дождя шаги на крыльце.
Я медленно, на цыпочках, подошла к окну и, затаив дыхание, раздвинула край занавески. Туман и дождь слились в сплошную молочную стену. Сквозь потоки воды едва угадывались очертания нашего забора. Ни машин, ни людей. Только тьма и вой стихии.
Но это не принесло облегчения. Потому что самое страшное было не снаружи. Оно было внутри. Это было чувство, навязчивое и парализующее, что за этой пеленой дождя кто-то есть. Кто-то стоит и смотрит на наш тёмный, уязвимый дом. Он. Со своей бандой. Они видели, как уехала мама. Они знают, что я осталась одна.
Я отпрянула от окна, как от раскалённого железа, и спиной прижалась к холодной стене. Рот пересох. Нужно было проверить замки.
Я стала медленно спускаться по скрипящей лестнице, прислушиваясь к каждому звуку. Сердцебиение отдавалось в висках оглушительным боем. Каждый тенёк казался движущимся, каждое шуршание — чужим дыханием.
Я дошла до входной двели и дрожащей рукой дёрнула на себя ручку. Замок, щёлкнув, держал накрепко. Я обошла все окна на первом этаже, проверяя запоры. Всё было заперто.
Но чувство опасности не отпускало. Оно висело в воздухе, густое, как тот туман за окном. Я осталась стоять в темноте прихожей, не в силах сдвинуться с места и подняться обратно в комнату. Я просто ждала. Прислушивалась.
И сквозь шум дождя мне показалось, что я слышу отдалённый, плавающий звук — рёв мотоцикла. Одинокий, пронзительный, будто вызов самой буре. Он длился всего секунду и растворился в грохоте грома.
Или это всё-таки был гром?
Я уже не могла понять. Я просто стояла в темноте, босая и продрогшая, и понимала, что «Гранитная Школа Оулз» и её законы — это не только про школу. Это про весь Блэкстон-Фоллз. И первый настоящий урок этого города — урок страха — только что начался.
Я не могла больше стоять в темноте прихожей. Каждый скрип дома отзывался ледяным уколом в животе. Рёв мотоцикла — настоящий или придуманный — всё ещё звенел в ушах, смешиваясь с рокотом грома.
Я почти бегом вернулась наверх, в свою комнату, и захлопнула за собой дверь. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Я прислонилась лбом к прохладному стеклу окна, пытаясь унять дрожь в коленях. За окном по-прежнему бушевала тьма.
И тут я увидела их.
Сквозь пелену ливня, далеко на дороге, ведущей к нашему дому, пробились два ярких точки света. Фары. Они двигались медленно, слишком медленно для этой погоды, будто что-то высматривали. Это не могла быть мамина машина — та должна была ехать с другой стороны, от порта.
Свет мигнул — один раз, дважды. Не как случайное мерцание, а как сигнал. Чёткий, преднамеренный.
К горлу подкатил комок леденящего ужаса. Это были они. Это была охота.
Я отпрянула от окна, как ошпаренная, и погасила свет в комнате, погрузившись в спасительную темноту. Теперь я могла видеть их, а они — нет. Я присела на корточки под подоконником, дрожащими руками обхватив коленки.
Машина приблизилась. Свет фар пополз по стене моей комнаты, медленно, как прожектор тюремной вышки, выхватывая из мрака обои с цветочным узором, потёртое кресло, раскрытый учебник на полу. Луч задержался на моей кровати, на которой я лежала всего полчаса назад, беззащитная и ничего не подозревающая.
Они проехали мимо. Свет ушёл. Но через минуту я снова услышала медленный, тягучий звук мотора. Они разворачивались. И ехали обратно.
Я зажмурилась, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в полу. Это была пытка. Я слышала, как мотор работает на холостом ходу прямо напротив нашего дома. Они просто стояли там. В темноте. Под дождём. И ждали.
Чего они ждут? — пронеслось в панике у меня в голове. Почему они просто не ворвутся?
И тут до меня дошло. Это была игра. Запугать. Дать прочувствовать свою власть. Показать, что я в ловушке, а они контролируют пространство вокруг. Они знали, что я здесь. Зна ли, что я одна. И они наслаждались моим страхом.
Внезапно мотор взревал, и на этот раз звук стал быстро удаляться. Фары, мелькнув в окне последний раз, растворились в ночи.
Я так и осталась сидеть на полу, не в силах пошевелиться, прислушиваясь к затихающему рёву. В ушах стучала кровь. В комнате пахло страхом и мокрой штукатуркой.
Они уехали. На сейчас. Но они предъявили права. На этот дом. На меня.
Я поняла, что мамины предупреждения были детскими страшилками по сравнению с реальностью. Это не была банда хулиганов. Это была система. Холодная, расчётливая и всевидящая. И её лидер, Клинтон, только что дал мне понять, что моя новая жизнь в Блэкстон-Фоллз официально началась. С ночного визита и немого вопроса, на который у меня не было ответа.
Я не знала, что он замышляет. Знало только, что отныне окно моей комнаты будет первым, на которое я буду смотреть, проснувшись. И последним, в которое я буду вглядываться, ложась спать. В ожидании следующего сигнала.
Я не помнила, когда уснула. Пробивающийся сквозь тучи грязно-серый рассвет застал меня в забытьи, на полу, под окном, куда я сползла, измотанная страхом. Сознание выключалось урывками, на несколько минут, и каждый шорох заставлял меня вздрагивать и вжиматься в стену. Где-то в пятом часу утра, когда дождь наконец стих, превратившись в редкие, тяжёлые капли, я погрузилась в тяжёлый, беспокойный сон.
Мне снился бег. Босиком по лесу. Ветви хлестали по лицу, а сзади, совсем близко, слышалось ровное, спокойное дыхание.
И тут дыхание стало реальным.
Я проснулась от прикосновения.
Чьи-то пальцы медленно, почти с любопытством, провели по моей голой щиколотке, обнажившейся из-под спутанной пижамы. Прикосновение было на удивление тёплым, живым, резко контрастируя с холодом комнаты и онемевшей кожей.
Ледышка страха пронзила меня от пяток до макушки. Я застыла, не в силах пошевелиться, не смея открыть глаза. Это был кошмар. Должен был быть кошмар.
Но прикосновение повторилось. Теперь ладонь, шершавая и уверенная, легла на икру, обхватывая её. Пальцы слегка сжали мышцу, пробуя её на ощупь, заявляя права.
Я медленно, предательски медленно, приподняла ресницы.
В полумраке комнаты, на корточках рядом со мной, сидел Он.
Клинтон.
Он был мокрый. Капли дождя сверкали в его тёмных волосах, а с кожаной куртки на пол стекала тёмная лужица. Он пах дождём, холодным ветром и чем-то чужим, опасным — металлом и дымом. Он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к моей ноге, которую он держал в руке, с видом исследователя, изучающего редкий, хрупкий экспонат.
Внизу, в это же мгновение, хлопнула входная дверь и послышались усталые, тяжёлые шаги и приглушённые голоса родителей. Они вернулись. Они были здесь, в безопасности, в нескольких метрах подо мной.
Но я была не одна.
Мы были в ловушке вдвоём — я и этот бесшумный ночной хищник, пробравшийся в мое единственное убежище.
Он медленно поднял глаза на меня. В них не было ни злобы, ни торжества. Была лишь всепоглощающая, бездонная уверенность. Уверенность в том, что он здесь хозяин. Что стены, замки и родители за дверью — не помеха.
Его губы тронула едва заметная тень улыбки. Он приложил палец к своим губам в том самом, уже знакомом мне жесте.
«Тссс...»
Звук был беззвучным, но он прозвучал в моей голове громче любого крика.
Потом он так же бесшумно поднялся, оставив на моей коже жгучее воспоминание о своём прикосновении, и вышел из комнаты. Я не слышала его шагов на лестнице.
Я лежала, парализованная ужасом, слушая, как мама зовёт меня снизу, спрашивая, сплю ли я. А в ушах всё ещё стоял тот беззвучный шёпот и ощущалась на щиколотке метка его пальцев. Он не просто запугал меня.
Он оставил на мне этот след собственности. Пока я спала.
...
Этот день казался особенно мрачным. Воздух в спортзале был спёртым и густым, пахнущим потом, пылью и отчаянием. Я стояла на краю полированного паркета, чувствуя себя нелепой, лишним существом в своей мешковатой форме.
Шёл урок физкультуры. Девчачий баскетбол. Я ненавидела его всей душой. Вечно ускользающий, жёсткий мяч, крики одноклассниц, их ловкие, уверенные тела, которые не спотыкались о собственную тень. Я была неуклюжей и невнимательной. Мяч прилетал ко мне как будто из ниоткуда, я судорожно пыталась его поймать, и он с глухим стуком улетал в сторону, вызывая вздохи раздражения и сдержанные усмешки.
Но сегодня было всё ещё хуже.
Моё сознание было не здесь. Оно было там, в прошлой ночи. На холодном полу моей комнаты.
Пока моё тело механически бегало по площадке, разум цеплялся за одно и то же воспоминание, прокручивая его снова и снова, как заевшую пластинку.
Тёплые пальцы на голой коже. Я промахивалась мимо мяча,и в ушах снова слышался его беззвучный шепот: «Тссс...»
Взгляд, полный холодного, хищного любопытства. Я спотыкалась на ровном месте,и по спине пробегал ледяной холодок — точь-в-вот такой же, как тогда.
Запах дождя, металла и кожи. Мяч с силой ударил меня в плечо,отбросив на шаг. Боль была тупой и далёкой. Я даже не вскрикнула. Я просто стояла, глядя в никуда, чувствуя на щиколотке фантомное прикосновение его руки. Оно жгло сильнее, чем удар мяча.
— Эй, новенькая! Ты вообще с нами или в облаках витаешь? — крикнула та самая девочка с острым лицом, капитан команды.
Её голос донёсся до меня будто сквозь толщу воды. Я промолчала, просто покачала головой и заняла свою позицию, стараясь не смотреть ни на кого. Я чувствовала себя обнажённой. Мне казалось, все видят след его пальцев на моей коже, все знают, что ко мне в комнату ночью пробирался чужой человек.
Он был здесь, в этом зале. Не физически. Он был в моей голове. Он украл мою способность думать, концентрироваться, быть здесь и сейчас. Он сделал меня ещё большей изгоем, чем я была, и даже не появившись в школе.
Учитель физкультуры что-то кричал про командную игру, но для меня его слова были просто белым шумом. Единственное, что имело значение, — это память тела о том внезапном, шокирующем прикосновении. Оно было одновременно отвратительным и... гипнотизирующим. Таким уверенным.
Звонок с урока прозвучал как освобождение. Я, не глядя ни на кого, побрела в раздевалку, чувствуя, как горят щёки не от нагрузки, а от стыда, страха и странного, непонятного смятения.
Я мысленно проверяла замки на дверях, представляла, как он снова стоит где-то за углом. Школа, дом, улицы — всё это стало просто декорациями к его игре. А я — неуклюжая, растерянная кукла, которая даже не понимала правил.
Я снова проиграла. Даже не ему. А его призраку, который уже прочно поселился у меня в голове.
Пока остальные девочки, возбуждённо перекрикиваясь и обсуждая игру в главном спортзале.
Я была в пустой раздевалке.
Влажный, спёртый воздух пах хлоркой, потом и дешёвым дезодорантом. С потолка капала вода, ритмично ударяя по кафелю. Где-то вдали, из зала, доносились приглушённые крики следующего класса и глухие удары мяча о щит. Но здесь, сейчас, была только я.
Я прошла к своему шкафчику, одиноко стоявшему в самом конце ряда. Мои движения были медленными, механическими. Я расстегнула липучки на неудобных кроссовках и с облегчением стянула их с отекших ног.
Потом — мешковатая серая футболка, промокшая от пота на спине. Она с трудом отлепилась от кожи. Я бросила её в рюкзак с чувством легкого отвращения.
Я осталась стоять в одном спортивном лифе и трусах, внезапно ощутив резкий холод. Он исходил от влажного кафеля, от металла шкафчиков, от пустоты этого помещения. Я почувствовала себя голой и уязвимой, будто на меня кто-то смотрит.
Я резко обернулась к входу. Никого. Только ряд пустых скамеек и тусклый свет люминесцентных ламп.
Мои пальцы потянулись к застёжке на джинсах, висевших в шкафчике. И в этот момент взгляд упал на мою голую щиколотку.
И память ударила, как ток.
Не призрачное, а живое, яркое воспоминание. Тепло его пальцев. Шершавость кожи его ладони. Тот уверенный, изучающий захват.
Я замерла, вцепившись в джинсы, и почувствовала, как по коже бегут мурашки. Не от холода. От этого навязчивого, парализующего чувства. Оно было таким реальным, будто он стоял прямо за мной и снова касался меня.
Я судорожно натянула джинсы, стараясь закрыть кожу, спрятать то место, которое теперь казалось помеченным. Надела свою серую водолазку и ту самую розовую кофточку — мой единственный яркий щит.
Но даже под слоями ткани я всё ещё чувствовала это прикосновение. Оно жгло. Напоминая, что произошло не просто проникновение в дом. Было нарушение границ. Глубокое, интимное, о котором я не могла никому рассказать.
Я быстро собрала вещи, захлопнула шкафчик с таким грохотом, что эхо прокатилось по пустой раздевалке, и почти выбежала наружу, в коридор.
Я была одета. Но чувствовала себя гораздо более обнажённой, чем пять минут назад. Потому что теперь со мной всегда был этот секрет. Этот шрам на психике, невидимый для всех, но такой явный для меня.
И самое страшное было в том, что часть меня, та самая, что заставила меня замереть тогда ночью, вовсе не хотела, чтобы это ощущение уходило. Оно было отвратительным, пугающим... но единственным, что заставляло чувствовать себя живой в этом мёртвом городе.
Оказавшись в женской уборной, я защелкнула за собой кабинку, прислонилась лбом к прохладной перегородке и попыталась отдышаться. Сердце колотилось, выбивая ритм паники. В груди было тесно и горячо, а кожа, особенно на щиколотке, пребывала в состоянии постоянного ожидания прикосновения.
Я сглотнула комок в горле и вышла. Коридор был полон людей, но я шла сквозь них, как призрак. Их смех, разговоры о домашних заданиях и вчерашних сериалах — всё это доносилось до меня словно из-за толстого стекла. Я была заперта в аквариуме собственного страха.
И тут я увидела его.
Не его самого. Его банду. Трое парней, что всегда были рядом с ним, стояли у выхода во двор, заблокировав проход. Они курили, не обращая внимания на правила, их позы кричали о вседозволенности. Один из них — коренастый, с колючим взглядом — медленно провёл глазами по мне, с ног до головы. Его взгляд задержался на моей розовой кофте на мгновение дольше, чем нужно, и уголок его рта дёрнулся в усмешке.
Он что-то сказал своему товарищу, и тот тоже повернул голову. Они не улыбались, не кивали. Они просто отмечали меня, как помеченную вещь. Как будто между нами уже существовала какая-то договорённость, о которой я сама не знала.
Это был намёк. Молчаливый, но совершенно однозначный. Мы видели. Мы знаем.
Я потупила взгляд, сжала ремни рюкзака и прошла мимо, прижавшись к стене. Их тихий, хриплый смех проводил меня в спину. Он жёг сильнее, чем любое открытое издевательство.
Весь оставшийся день я ловила на себе взгляды. Не любопытные, не насмешливые — осведомлённые. Взгляд учительницы литературы, которая вдруг замолчала, когда я вошла в класс, и быстро отвела глаза. Взгляд парня из параллельного класса, который раньше смотрел сквозь меня, а теперь его взгляд был оценивающим, заинтересованным.
Словно по школе пронеслась невидимая волна, и все, кто был «в теме», теперь знали. Знали, что новенькая, серая мышка в розовой кофточке, чем-то интересна Клинтону. А раз интересна ему — значит, представляет интерес для всех.
Я стала объектом. Вещью с меткой.
На последнем уроке я уже почти не слышала учителя. Я сидела, уставившись в окно, и думала об одном: он был в моём доме. Он видел меня спящей, беззащитной. Он трогал меня, пока мои родители были в нескольких метрах.
И этот поступок, этот акт тотального нарушения всех границ, вознёс меня в глазах этой больной иерархии. Я была не просто чужаком. Я была его чужаком.
Когда прозвенел звонок, я собрала вещи последней. Мне не хотелось выходить. Школа внезапно стала опаснее тёмного леса. Потому что в лесу угроза была абстрактной. А здесь, в этих стенах, она была вездесущей, читающей в моих глазах мой секрет и мой ужас.
Я вышла на улицу. Дождь снова моросил, превращая Блэкстон-Фоллз в грязную акварель. Я натянула капюшон, но на этот раз это не помогало. Я чувствовала себя абсолютно прозрачной.
И где-то в глубине души, под пластом страха и отвращения, шевелилось крошечное, ядовитое семя любопытства. А что, если он подойдёт снова? Что он скажет? Что я почувствую, когда его пальцы снова коснутся моей кожи, но на этот раз — на глазах у всех?
Я резко встряхнула головой, пытаясь отогнать эту мысль. Но было поздно. Она уже была там. Посажена им. И теперь прорастала сквозь трещины в моём страхе.