Часть третья.
Школьный автобус, жёлтый и потрёпанный, уже отъезжал от тротуара, выбрасывая в сырой воздух клуб чёрного дыма. Я замерла, глядя, как его красные огни тают в серой пелене дождя. Он даже не замедлил.
Я опоздала. Всего на минуту. Но в Блэкстон-Фоллз и минуты могли стоить слишком дорого.
Мелкий, назойливый дождь тут же принялся за свою работу, засеивая мои волосы крошечными холодными каплями и делая тротуар скользким и предательским. Я глубже натянула капюшон розовой кофты — мой жалкий, ни от чего не защищающий щит — и сделала первый шаг.
Дорога домой, которую автобус пролетал за пять минут, пешком казалась вечностью. С каждой минутой туман сгущался, превращая знакомые дома в размытые, недобрые силуэты. Окна были тёмными, ставни закрыты. Казалось, весь город вымер.
Я ускорила шаг, стараясь идти как можно тише, но каждый мой шаг отдавался гулким эхом в звенящей тишине. Влажный воздух тяжело входил в лёгкие, пахнул прелой листвой и дымом — вечным запахом этого места.
И снова мысли полезли в голову. Его рука на моей коже. Его бесшумное присутствие в моей комнате. Воспоминание было таким ярким, что я на мгновение закрыла глаза, споткнулась о трещину в асфальте и едва не упала. Сердце заколотилось, уже не от нагрузки, а от паники.
Он знает, — пронеслось в голове. Он знает, что я одна. Что я иду пешком. Он где-то рядом. Он наблюдает.
Я обернулась. Улица была пустынна. Только туман колыхался между домами, принимая движущихся фигур. Вдалеке, со стороны леса, донёсся глухой звук — то ли хлопнула дверь машины, то ли рухнула ветка. Я не стала разбираться. Я почти побежала.
Ноги были ватными, рюкзак тянул вниз, как якорь. Капли дождя затекали за воротник, вызывая мурашки. Я уже не просто шла домой. Я бежала к спасению. К замкам на двери. К стенам, которые на прошлой ночи оказались бумажными.
И тут из тумана прямо передо мной выплыла фигура. Высокая, в тёмной куртке. Я вскрикнула и отпрянула, прижимаясь к мокрой кирпичной стене какого-то гаража.
Но это был не он. Это был просто пожилой мужчина, вышедший вынести мусор. Он посмотрел на меня пустыми, уставшими глазами и, не сказав ни слова.
От сердца отхлынула лава, оставив после себя ледяную, тошнотворную слабость. Я стояла, прислонившись к стене, и пыталась отдышаться. Я сходила с ума. Он сводил меня с ума, даже не появляясь.
Последние метры до нашего дома я преодолела почти бегом. Я влетела на крыльцо, дрожащими руками засовывая ключ в замок. Он поддался с трудом, с громким, спасительным щелчком.
Я ввалилась в прихожую, захлопнула дверь и, не раздеваясь, опустилась на пол, прислонившись спиной к дереву. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Я была мокрая, грязная, дрожащая от холода и адреналина.
Я опоздала на автобус. Я прошла через весь город одна. Но я дошла.
Только теперь безопасность дома больше не чувствовалась безопасностью. Она чувствовалась передышкой. Небольшой, хрупкой, купленной ценой панического бега по мокрым улицам.
Он снова выиграл. Он заставил меня бояться собственной тени. И я знала, что это был только начало. Завтра мне снова придётся идти в школу. И снова возвращаться. И каждый раз эта дорога будет казаться длиннее и страшнее.
Я сидела на холодном полу прихожей ещё несколько минут, слушая, как моё собственное дыхание постепенно выравнивается. Снаружи, сквозь тонкие стены, доносился лишь заунывный вой ветра и монотонный стук дождя по крыше. В доме было тихо. Слишком тихо. Пугающе тихо.
Я поднялась, скинула промокшие кроссовки и на цыпочках прошла по первому этажу, проверяя замки на всех окнах и дверях. Каждый щелчок отдавался в тишине громким, решительным эхом, крошечная победа над внешним хаосом. На кухне на столе лежала записка от мамы: «Присцилла, задержимся с отцом на работе. Еда в холодильнике. Не скучай! Целую.»
Я не была голодна. Комок страха и беспокойства в горле не оставлял места для еды. Вместо этого я налила себе стакан воды дрожащей рукой и поднялась в свою комнату, ощущая, как дом скрипит и вздыхает вокруг меня, будто живой и недобрый организм.
Войдя в комнату, я замерла на пороге. Мой взгляд сам по себе упал на то самое место на полу, у кресла, где прошлой ночью я проснулась от его прикосновения. Ковёр там казался чуть более помятым. Или это мне так казалось?
С резким, почти яростным движением я рванула шторы на окне, загораживая надвигающиеся сумерки и вязнущий в ветвях леса туман. Я щёлкнула выключателем, заливая комнату неестественно ярким, но почему-то не греющим светом от всех ламп, даже маленького ночника у кровати.
Я попыталась взяться за уроки. Раскрыла учебник. Но строчки расплывались перед глазами. Вместо формул и правил я видела его глаза. Холодные, изучающие. Вместо тишины в ушах стоял тот самый беззвучный шепот: «Тссс...»
Я встала, подошла к зеркалу и закатала штанину. Кожа на щиколотке была чистой, без единой отметины. Но я чувствовала жжение. Фантомную память его пальцев. Я провела по тому месту своей собственной рукой, пытаясь стереть чужое прикосновение, но оно лишь стало ярче.
Отчаяние и бессилие накатили на меня. Я схватила телефон, чтобы написать маме, чтобы попросить их вернуться поскорее. Но пальцы замерли над экраном. Что я напишу? «Мне страшно одной»? Они и так работали до изнеможения чтобы оплачивать эту самую крышу над головой. Я не могла добавить им ещё и своих иррациональных, детских страхов.
Вместо этого я спустилась вниз, взяла на кухне самый большой и тяжёлый нож и поставила его на тумбочку у кровати. Глупый, бесполезный жест. Но он давал иллюзию контроля.
Я села на кровать, поджав под себя ноги, и уставилась в экран телефона, бесцельно листая ленту соцсетей, не видя ничего. Время тянулось мучительно медленно. Каждый скрип половицы, каждый шорох за окном заставлял меня вздрагивать и вжиматься в подушки, сердце замирая в ожидании.
Я ждала. Ждала, что свет фар снова поползёт по стене. Ждала, что услышу тихий скрежет у двери. Ждала, что из темноты угла комнаты проступит его высокая фигура.
Но ничего не происходило. Только ветер выл свою однообразную, тоскливую песню.
Я так и не поужинала. Так и не сделала уроки. Я просто сидела, закутавшись в одеяло, с ножом на тумбочке, и ждала. Ждала возвращения родителей. Ждала рассвета. Ждала, что мой личный кошмар по имени Клинтон снова напомнит о себе. И самое ужасное было в том, что часть меня, самая тёмная и запуганная, уже смирилась
---
Время сползало медленно, как улитка по стеклу. Я свернулась калачиком на кровати, уставившись в потолок, где плясали тени от веток за окном. Каждый скрип дома заставлял моё сердце замирать, а потом биться с новой силой, отдаваясь глухим стуком в висках. Нож на тумбочке лежал холодным, неодушевлённым укором. Что я вообще могла им сделать?
Я потянулась за телефоном. Бездумно открыла поиск. Пальцы сами вывели его имя: Клинтон Блэкстон.
Соцсети выдавали пустоту. Ни аккаунтов, ни фотографий. Лишь несколько смутных упоминаний на форумах городского чата — обрывки фраз, полные намёков и страха. «Опять Блэкстон со своей бандой устроили...», «Лучше не связываться с теми, кто под крылом у Блекстоуна...»
Я зажмурилась, отбрасывая телефон. Он был не просто парнем. Он был призраком, тенью, нависшей над всем городом. И эта тень теперь знала моё имя. И мой адрес.
Внезапно завыла сирена. Громко, пронзительно, разрывая ночную тишину. Я подскочила, схватившись за нож. Это была пожарная сигнализация? Полиция? Сердце прыгнуло в горло. Они. Это должны быть они.
Я подбежала к окну, осторожно раздвинула край занавески. Вдалеке, со стороны старой промзоны, в небо поднимался столб багрового дыма, озаряемый снизу тревожным заревом. Ещё один поджог. Ритуальное сожжение очередного призрака прошлого.
И я поняла. Это был сигнал. Его сигнал. Для меня.
Сирена смолкла так же внезапно, как и началась. Воцарилась ещё более гнетущая тишина. Я стояла у окна, прижав ладонь к стеклу, и смотрела на отблески далёкого пожара в своих глазах. Страх начал менять свою форму. Он всё ещё был леденящим, но теперь в нём проступила странная, гипнотическая тяга.
Он не просто терроризировал меня. Он вовлекал. Делал меня соучастницей своей ночной жизни. Показывал мне свою власть над этим местом.
Я медленно вернулась к кровати и села, уже не съёжившись, а выпрямив спину. Я больше не слушала, не прислушивалась к скрипам. Я прислушивалась к тишине. К той тишине, что шла от него.
Нож на тумбочке казался теперь нелепым и ненужным. Против его власти железо было бессильно.
Внизу наконец-то хлопнула входная дверь, послышались усталые голоса родителей, звон ключей. Я не бросилась к ним навстречу. Я просто облегчённо выдохнула, позволив напряжению последних часов немного отпустить меня.
Но когда мама постучала в дверь и спросила, всё ли в порядке, я ответила лишь: «Всё хорошо. Я уже сплю».
...
Я не спала. Я лежала в темноте, вцепившись в край одеяла, и слушала, как родители тихо перемещаются внизу. Скрип ступеней, приглушенные голоса, льющаяся вода — эти обыденные звуки казались теперь призрачными, ненастоящими. Они были из другого мира, мира до Клинтона. А я осталась в новом.
Моё тело всё ещё помнило его прикосновение. Не как грубое вторжение, а как метку. Тепло его пальцев на моей коже было единственной реальной точкой в этом качающемся от страха мире. Я ненавидела это. Ненавидела себя за то, что не кричала, не оттолкнула его, а застыла, парализованная этим животным любопытством и ужасом.
Я снова закатала штанину и в лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, разглядывала свою щиколотку. Ничего. Ни царапины, ни синяка. Только память, впившаяся под кожу, как заноза.
Внизу наконец стихли все звуки. Родители легли спать. Тишина снова стала абсолютной, давящей. И в этой тишине мои мысли зазвучали громче, чем когда-либо.
Почему я? Почему из всех людей в этом городе он выбрал именно меня?Неуклюжую, ничем не примечательную новенькую в розовой кофточке? Это была случайность? Или он что-то увидел? Какую-то трещину, которую не видели другие?
Я повернулась на бок и уткнулась лицом в подушку, стараясь заглушить эти вопросы. Но они возвращались, настойчивые, как стук дождя по крыше.
Я представила его лицо. Холодные, оценивающие глаза, которые видели меня насквозь. В этом взгляде не было насмешки, как у одноклассников. В нем было знание. Знание чего? Моих страхов? Моего одиночества? Того, что я тоже, в глубине души, чувствовала странное, запретное влечение к этому мраку, к этой силе, которая могла сжечь дотла целое здание просто потому, что оно ему не нравилось?
От этой мысли мне стало и жутко, и... стыдно жутко. Это было неправильно. Извращенно.
Я сбросила одеяло и встала. Комната была ледяной. Я подошла к окну и снова раздвинула штору. Туман рассеялся, луна освещала мокрые крыши и черные зубы леса на горизонте. Там, где горел склад, теперь была лишь темнота.
И тогда я увидела.
Далеко в конце нашей улиты, под одиноким фонарем, который мигал, как умирающий светлячок, стояла одинокая фигура. Высокая, в темной куртке, со скрещенными на груди руками. Он просто стоял и смотрел. Смотрел на мой дом.
Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло с такой силой, что я поперхнулась собственным дыханием. Это был он. Клинтон.
Он не делал ни шага вперед. Он не подавал никаких знаков. Он просто был. Стоял как часовой, как владелец, проверяющий свои владения. И я знала, знала всеми фибрами души, что он видит меня. Видит мою бледную, испуганную физиономию в темном окне.
Я должна была отпрянуть. Должна была захлопнуть штору, спрятаться под кровать, закричать.
Но я не могла пошевелиться.
Нас разделяли сотни метров, но его присутствие жгло меня, как раскаленное железо. Это был немой разговор. Вопрос и ответ. Он спрашивал: "Боишься?" А мое застывшее тело, мой перехваченный вздох отвечали: "Да."
Мы простояли так, может, минуту, может, вечность. Потом он медленно, не спеша, развернулся и растворился в темноте боковой улицы, как будто его и не было.
Я отшатнулась от окна, прислонилась спиной к холодной стене и стала медленно сползать на пол. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая. Он не угрожал. Он не ломал дверь. Он просто напомнил. Напомнил, что он здесь. Что он везде. Что бежать некуда.
И самое ужасное, что в глубине этого леденящего ужаса, как первый росток сквозь асфальт, пробивалось что-то еще. Острое, ядовитое, живое.
Любопытство.
А что, если он подойдет в следующий раз? Что он скажет? Что скрывается за этим ледяным взглядом?
Я закрыла глаза, и передо мной снова вспыхнуло зарево пожара. И на его фоне — его силуэт.
Я была в ловушке. Но теперь эта ловушка начинала казаться мне единственным по-настоящему живым местом в этом мертвом городе.
Я не спала. Я лежала в темноте с открытыми глазами, и на потолке вместо теней от веток мне теперь виделись отблески огня. А в ушах стоял не вой ветра, а тихий, неумолимый звук — призрачный рёв мотоцикла, уносящийся вглубь ночи.
Он был где-то там. И он знал, что я думаю о нём. Игра только начиналась. А я, похоже, уже не хотела убегать. Я хотела понять. И это пугало больше всего.
...
Я проснулась от того, что в доме была непривычная, гнетущая тишина. Не было слышно скрипа ступенек под отцовскими ботинками, не доносился из кухни запах кофе и звук маминого радио. Свет из окна был серым и плоским — выходной в Блэкстон-Фоллз выглядел точно так же, как и будний день, только без обязательного повода куда-то идти.
Я спустилась вниз, уже зная, что никого нет. Воздух был неподвижным и холодным. На кухонном столе, прислоненная к сахарнице, лежала записка.
«Присцилла, уехали в гипермаркет в соседний район, цены там ниже. Вернемся к обеду. В холодильнике есть яйца, можешь сделать себе завтрак. Не открывай никому! Крепко целуем, мама.»
Слова «не открывай никому» были подчеркнуты дважды, чернила немного расплылись, будто рука дрогнула. Это напоминание, которое раньше вызвало бы лишь раздражение, теперь щекотало нервы ледяным страхом. Они не знали, что их предупреждение опоздало. Что «никто» уже был здесь.
Я отложила записку и машинально поставила чайник. Рука сама потянулась проверить замок на двери — щелчок был громким и одиноким в тишине дома. Я чувствовала себя героиней какого-то дурного триллера, запертой в ловушке собственного жилища.
Пока чайник закипал, я обошла все комнаты на первом этаже, задергивая шторы. Мне не хотелось видеть улицу. Не хотелось, чтобы улица видела меня. Каждый тень за окном заставлял сердце ёкать, каждый шорох ветра казался приглушенным шагом.
Завтрак не лез в горло. Я сидела за кухонным столом, сжимая в ладонях горячую кружку, и просто смотрела на стену. Мои мысли снова и снова возвращались к нему. К его лицу, возникшему в ночи под моим окном. Это был не сон. Это было реальнее, чем этот холодный чай и эта тихая кухня.
Внезапно я резко встала, оставила недопитую кружку и поднялась к себе. Мне нужно было отвлечься. Я включила музыку погромче — что-то бодрое и попсовое, что должно было прогнать мрак. Но веселые аккорды звучали фальшиво и неуместно, как пляска на кладбище. Я выключила звук.
Я попыталась читать, но слова прыгали перед глазами, не складываясь в смысл. В голове звучал только один вопрос: «Что он задумал?»
Беспомощность начала перерастать в странное, нервное возбуждение. Я была одна, в четырех стенах, а где-то там, в сером свете дня, он ходил по своему городу и, возможно, тоже думал обо мне. Эта мысль была одновременно пугающей и пьянящей.
Я подошла к окну и кончиками пальцев раздвинула тяжелые портьеры ровно настолько, чтобы выглянуть. Улица была пуста. Ни машин, ни прохожих. Только мокрый асфальт и все тот же, вечный туман, цепляющийся за верхушки елей на опушке леса.
И в этой пустоте было скрытое напряжение, как перед грозой. Он не показывался, но его присутствие витало в воздухе, густое и невидимое. Он давал мне передышку. Возможно, для того чтобы я успела хорошенько напугаться. А возможно, для чего-то еще.
Я отпустила занавеску и отвернулась от окна. Сегодняшний день обещал быть долгим. Днем ожидания. Днем, когда единственным собеседником будет собственный страх.
Я осталась одна в гнетущей тишине дома. После вчерашней ночи, после того как я видела его под своим окном, внутри всё перевернулось. Страх всё ещё сидел глубоко внутри, холодный и липкий, но теперь к нему добавилось нечто другое — нестерпимое, щемящее любопытство.
Сердце принялось глухо стучать, как будто я собиралась совершить что-то запретное. А может, так оно и было.
Я открыла Instagram. Лента была заполнена беззаботными лицами одноклассников из моего старого города — улыбки, кафе, солнце. Это выглядело как издевательство, как снимки с другой планеты. Я вышла из аккаунта. Мне нужно было не это.
Мои пальцы зависли над поисковой строкой. Клинтон Блэкстон. Я ввела это имя и нажала «поиск».
Результаты выдали несколько пустых аккаунтов с аватарками по умолчанию, пару однофамильцев из других городов и... ничего. Полную пустоту. Это было похоже на то, как если бы его не существовало в цифровом пространстве вовсе.
Я попробовала иначе. Просто Клинтон. Прокрутила десятки профилей. Ничего, что хоть отдаленно напоминало бы его. Ни его холодных глаз, ни высокомерной ухмылки.
Отчаяние начало подступать. Я искала по геолокациям из нашего города, по тегам. #БлэкстонФоллз, #ГранитнаяШкола. Нашла несколько размытых фотографий с вечеринок в полуразрушенных зданиях, с кострами на фоне старых заводов. На некоторых снимках мелькали группы парней в темных Худи, их лица скрыты тенями или капюшонами. Сердце замирало при виде каждой такой тени. Он? Нет, не он.
Я искала больше часа, проваливаясь всё глубже в этот цифровой кроличью нору. И чем больше я искала и не находила, тем сильнее становилось это щемящее чувство. Он был призраком. Невидимым, но вездесущим. Он правил этим городом из тени, не оставляя следов.
И вдруг я нашла кое-что. Не его профиль. Чужой аккаунт. Девушки с вызывающими селфи и подписью «Королева Блэкстоуна». На одной из фотографий, сделанной сбоку на какой-то тусовке, на самом краю кадра... он.
Спиной к камере, в своей черной косухе, с характерным наклоном головы. Рядом с ним — те самые парни из его банды. Фото было сделано прошлой осенью. Я увеличила его, вглядываясь в каждый пиксель. Это был он. Сто процентов.
Под фото кто-то оставил комментарий: «Жги, Клинт!» И ответ другого пользователя: «@burning_gh0st рулит как всегда.»
@burning_gh0st.
Псевдоним. Призрачная учетная запись. Я тут же вбила его в поиск.
Аккаунт был закрыт. Аватарка — просто черный квадрат. Подписчиков — немного, всего двадцать семь. Подписок — ноль. Публикаций — ноль.
Я замерла, глядя на этот черный экран. Это была он. Я чувствовала это нутром. Burning ghost. Горящий призрак. Идеальное имя для поджигателя.
Без колебаний я нажала кнопку «Подписаться». Запрос ушел. Теперь оставалось только ждать. Будет ли он его принимать? Заметит ли он меня в списке тех, кто хочет заглянуть в его мир?
Я отбросила телефон на кровать, словно он обжег мне пальцы. Адреналин пульсировал в висках. Это была глупость. Безумие. Я сама протянула ему руку в его цифровое убежище.
Я подошла к окну и отодвинула занавеску. Улица была пуста. Но теперь эта пустота казалась обманчивой. Где-то там, за экраном своего телефона, он, возможно, видел мой запрос. Видел мое имя. Присцилла. Новичок. Девочка в розовой кофточке.
И я не знала, чего бояться больше — что он его отклонит, или что он его примет. Потому что если он примет... это будет значить, что игра началась по-настоящему. И теперь уже он знал, что я в ней участвую.