Часть четвертая.
Секунды превратились в минуты. Минуты — в мучительный час. Я не могла оторваться от экрана, вцепившись в телефон влажными от нервного пота пальцами. Каждый раз, когда я обновляла страницу, мое сердце делало болезненный кувырок, замирая в ожидании. Черный квадрат его аватарки казался мне теперь входом в другое измерение — темное, дразнящее, полное запретных ответов.
Я уже тысячу раз пожалела о своей импульсивности. Что, если он рассердится? Сочтет это за дерзость? За слабость? Моя фантазия тут же рисовала картинку: его машина снова подъезжает к дому, но на этот раз он не просто стоит под фонарем.
Но было уже поздно. Запрос висел в цифровой пустоте, как я сама висела в неопределенности этого дня.
Я отвлеклась лишь на звук подъезжающей машины — это вернулись родители. Я спрятала телефон под подушку, сделала глубокий вдох и пошла вниз, пытаясь изобразить на лице обычную скуку выходного дня.
— Ну как, одна не соскучилась? — мама разгружала пакеты, ее щеки покраснели от холода. —Да нормально, — мой голос прозвучал чуть хрипло. — Уроки делала.
Я помогла им разобрать продукты, мои движения были механическими, а мысли — там, в телефоне, у черного экрана. Я ловила себя на том, что вздрагиваю от каждого тихого звука уведомления, которого не было.
Наконец, я снова оказалась в своей комнате. Руки дрожали, когда я доставала телефон. Я зажмурилась на секунду, собираясь с духом, и открыла Instagram.
И обомлела.
Запрос был принят.
Аккаунт @burning_gh0st был теперь открыт для меня. Но там по-прежнему не было ничего. Ни постов, ни сторис, ни хайлайтов. Только тот самый черный квадрат на аватарке и скупые цифры: 27 подписчиков, 0 подписок.
Я обновляла страницу снова и снова, словно ожидая, что вот-вот появится какое-то послание, какой-то знак. Но ничего не менялось. Это было похоже на то, как если бы тебя впустили в святая святых, а там оказалась абсолютно пустая комната.
Разочарование начало подкрадываться, смешиваясь с облегчением. Может, он просто принял запрос автоматически, не глядя? Может, ему все равно?
И тогда я заметила.
Я зашла в список его подписчиков. Имена, ни о чем мне не говорящие, пара фейковых аккаунтов... и вдруг — мое имя. Присцилла. Я была единственным новым подписчиком за последние несколько месяцев. Он видел мой запрос. И он принял его.
Это осознание ударило меня, как ток. Он знал. Он видел меня и здесь, в цифровом пространстве. И он позволил мне войти.
Я не выдержала. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я нажала кнопку «Сообщение». Курсор мигал в пустом поле чата. Что я могла написать? «Привет»? «Это ты был вчера у моего окна?»? «Зачем ты меня трогаешь?»?
Это было бы безумием. Я стерла все и просто уставилась на пустой экран, словно ожидая, что он сам что-то напишет. Но там была лишь тишина. Глухая, давящая, полная невысказанных слов.
Он принял меня, но не вступил в контакт. Он оставил меня в этой пустоте, один на один с моим воображением. И это было хуже, чем любое сообщение. Потому что мой мозг тут же принялся достраивать возможные сценарии, каждый страшнее и заманчивее предыдущего.
Я положила телефон экраном вниз, не в силах больше смотреть на эту черную дыру. Но даже отвернувшись, я чувствовала его присутствие. Теперь он был не только в моем доме и в моем городе. Он был в моем кармане. Всего в одном сообщении от меня.
И я поняла, что это и была его цель. Не напугать прямыми угрозами. А поселиться в моей голове настолько прочно, чтобы я сама, добровольно, начала ждать его следующего шага. Чтобы мысль о нем стала навязчивой мелодией, которую невозможно выкинуть из головы.
Я проиграла. Или, может быть, только что начала играть по-настоящему. Но правила по-прежнему диктовал он. А я могла лишь сидеть и ждать, сжимая в руках телефон, в котором тикала бомба моего собственного любопытства.
Телефон лежал экраном вниз, но я чувствовала его тяжесть, его молчаливое присутствие на другом конце словно физически давило на меня. Я встала, подошла к окну, снова отодвинула занавеску. Улица была пустынна. Ни его, ни его машины. Только все тот же серый, беспросветный день.
Возвращаться к домашним заданиям или книге не было сил. Все казалось неважным, пресным. Единственной реальностью был тот черный экран в моей руке и тикающие в тишине секунды ожидания.
И вдруг телефон вибрировал.
Одиночный, резкий импульс, от которого я вздрогнула всем телом, словно меня ударили током. Сердце замерло, а потом рванулось в бешеной гонке. Я почти не дышала, медленно, как в замедленной съемке, переворачивая аппарат.
На экране горело уведомление.
@burning_gh0st: 1 новое сообщение.
К горлу подкатил ком. Руки задрожали так, что я едва не уронила телефон. Я сделала глубокий, судорожный вдох и открыла чат.
Там не было текста. Ни «привет», ни угроз, ни вопросов.
Там была геометка.
И одна-единственная, кричащая своей лаконичностью фраза:
«Здесь. В 23:00. Одна.»
Я тыкнула в координаты. Карта показала точку на старой карте города — заброшенный карьер на окраине, заросший лесом, куда даже днем боялись заглядывать местные. Место, идеальное для того, чтобы исчезнуть.
Мир вокруг поплыл, звуки стали приглушенными. Я снова и снова перечитывала эти четыре слова, выискивая в них скрытый смысл, насмешку, ловушку. Но там было только холодное, беспрекословное указание.
Он не спрашивал. Он приказывал.
И самое ужасное было то, что в глубине души, под нарастающей волной паники, я почувствовала... облегчение. Ожидание закончилось. Неопределенность сменилась конкретным, пусть и пугающим, сценарием.
Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре, чтобы написать «нет», чтобы спросить «зачем?», чтобы умолять оставить меня в покое.
Но я не напечатала ни буквы. Потому что знала — любой ответ, любая реакция с моей стороны только подольет масла в огонь его игры. Молчание было моей единственной, жалкой защитой.
Я просто сидела и смотрела на эти координаты, на это время, вписанное в мою судьбу, как приговор. 23:00. Одна.
Родители внизу готовили ужин, смеялись чему-то своему, обычному. Они не знали, что их дочь только что получила приглашение на свидание с самым опасным парнем в городе. Свидание, от которого могло не быть возврата.
Я отложила телефон, встала и подошла к зеркалу. В отражении на меня смотрела испуганная девочка с огромными глазами. Девочка в розовой кофточке.
Но внутри этой девочки уже что-то ломалось и перестраивалось. Страх никуда не делся. Но теперь у него появилась цель. Фокус. Он был сконцентрирован на одной-единственной точке во времени и пространстве.
Заброшенный карьер. 23:00.
Вопрос был не в том, пойду я или нет. Вопрос был в том, что со мной там сделают. И найду ли я в себе силы чтобы посмотреть ему в глаза и не отвести взгляд.
Я медленно провела рукой по своему отражению в зеркале, словно пытаясь стереть его — эту наивную, испуганную версию себя. Та, что должна была пойти на карьер, уже была другой. И я еще не знала, кто она. Жертва? Или нечто большее?
Но я знала одно — обратного пути не было. Игра перешла на новый уровень. И на кону была уже не просто моя безопасность, а что-то гораздо большее.
...
Весь оставшийся день я провела в странном, отрешенном полусне. Руки сами выполняли привычные действия: помыла посуду после завтрака, протерла пыль в гостиной, разобрала белье. Мама хвалила меня за помощь, ее голос доносился будто сквозь толщу воды. Я улыбалась в ответ, надевая маску нормальности, под которой бушевал ураган.
В голове тикал часовой механизм, отсчитывая секунды до 23:00.
Когда мама начала готовить ужин, я поднялась к себе в комнату. Школьная форма висела в шкафу — темно-синяя юбка и белая блуза. Я провела по ней рукой, но потом оставила. Это была одежда той, старой Присциллы.
Вместо этого я надела простые темные джинсы, которые почти не выделялись в ночи, и свою самую простую, без каких-либо рисунков, белую школьную блузку. Она была хлопковой, немного потрепанной, своей обыденностью она казалась мне сейчас какой-то защитой, последней связью с реальностью. На ноги — поношенные кеды, которые не жалко будет испачкать в пыли того карьера.
Я собрала волосы в низкий простой хвост у основания шеи. Никаких украшений. Ничего, что можно было бы зацепить, за что можно было бы ухватиться.
Я посмотрела на свое отражение. Я выглядела как призрак самой себя. Бледная, с слишком большими глазами, в которой читался немой вопрос и неподдельный ужас.
Ужин прошел в том же отрешенном ритме. Я механически пережевывала еду, поддерживая легкий светский разговор, а сама ловила каждый звук за окном, каждую тень, плывущую в сумерках. Родители были спокойны, уставшие после дня. Они не видели бурю за моим спокойным фасадом.
Когда они начали зевать и потягиваться, собираясь ко сну, мое сердце принялось колотиться с новой силой. Финальный акт начался.
— Спокойной ночи, солнышко, — мама поцеловала меня в лоб на пороге моей комнаты. Ее губы были теплыми и мягкими. Таким далеким от всего, что ждало меня через несколько часов. —Спокойной ночи, — мой голос прозвучал хрипло.
Я закрыла дверь и прислушалась. Снизу доносились привычные звуки: скрип кровати, шаги в ванной, приглушенный голос отца. Потом свет на лестнице погас, и в дом вошла окончательная, оглушительная тишина.
Я осталась одна в темноте своей комнаты, прислушиваясь к тому, как чужой сон поглощает моих родителей, оставляя меня один на один с моей судьбой.
Я не включала свет. Сидела на кровати в темноте, уставившись в светящиеся цифры на будильнике. 22:00. 22:15. 22:30.
Каждая минута была мукой. Каждый скрип дома заставлял меня замирать, думая, что они проснулись. Но дом затих по-настоящему.
В 22:45 я встала. Подошла к окну. Ночь была черной, беззвездной. Идеальной для того, что должно было случиться.
Я достала телефон. Последний раз проверила сообщение. «Здесь. В 23:00. Одна.»
Координаты. Время. Условие.
Я положила телефон в карман джинсов. Мои ладони были ледяными и влажными.
Я приоткрыла дверь своей комнаты. В коридоре было темно и тихо. Я сделала первый шаг, прислушиваясь к дыханию за дверью родителей. Оно было ровным и спокойным.
Я, как тень, скользнула вниз по лестнице, пропуская ту ступеньку, что всегда скрипела. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно во всем доме.
Рука легла на холодную железную ручку входной двери. Я медленно, миллиметр за миллиметром, провернула ее, боясь самого тихого щелчка. Дверь открылась беззвучно, впустив внутрь влажный, холодный воздух ночи.
Я выскользнула на крыльцо и так же бесшумно прикрыла дверь за собой.
Я стояла одна в полной темноте, лицом к лицу с ночью, которая принадлежала ему. В кармане жгло телефон с его сообщением.
Я сделала глубокий вдох, и шагнула вперед.
Тьма поглотила меня целиком, как только я отступила от жалкого крыльца. Воздух был холодным и влажным, он обжигал легкие и заставлял меня дрожать не только от страха. Я замерла на мгновение, давая глазам привыкнуть к абсолютной, непроглядной черноте.
Потом я пошла. Быстро, почти бегом, подгоняемая леденящим душу ужасом и тем адреналином, что пульсировал в висках. Мои кеды почти бесшумно шлепали по мокрой земле, но каждый мой шаг казался мне невыносимо громким, предательским. Я шла по памяти, сверяясь с картой в голове, посылая молчаливую мольбу, чтобы не сбиться с пути.
Дорога к карьеру вела через старый, заброшенный участок леса. Деревья смыкались над головой, образуя черный, непроходимый туннель. Ветви цеплялись за мою блузку, как костлявые пальцы, пытающиеся удержать меня. Где-то в темноте шуршали и пищали невидимые существа, и каждый звук заставлял мое сердце бешено колотиться.
Я не оборачивалась. Я боялась, что увижу его уже сейчас, что он следует за мной по пятам, бесшумный, как тень. Мысль о том, что это могла быть ловушка, что его друзья уже ждали меня в засаде, грызла мой рассудок, но я заглушала ее одной-единственной мыслью: узнать правду.
Наконец деревья начали редеть, и впереди показалось зияющее пустотой пространство. Карьер. Он выглядел как гигантская, темная рана на теле земли. Стороны его были изъедены временем и техникой, поросшие чахлым кустарником. На дне, в глубоких лужах, отражалось бледное, больное лицо луны, ненадолго выглянувшее из-за туч.
Я остановилась на краю, переводя дух. В горле пересохло. Было ровно 23:00.
Тишина была абсолютной. Даже ночные насекомые замолкли. Казалось, весь мир затаил дыхание в ожидании.
И тогда я увидела его.
Он не вышел, не появился из темноты. Он просто был там, как будто стоял все это время, сливаясь со скалой. В двадцати метрах от меня, на небольшом выступе, чуть ниже по склону. Высокий, прямой, засунув руки в карманы черной куртки. Он смотрел не на меня, а в бездну карьера, словно размышляя о чем-то своем.
Мое сердце замерло, а потом рванулось в бешеной скачке. Ноги стали ватными. Вся моя храбрость, все решимость, что вели меня сюда, испарились, оставив лишь голый, животный страх.
Я не знала, что делать. Кричать? Бежать? Стоять на месте?
Он медленно повернул голову. Его лицо было в тени, но я почувствовала на себе тяжесть его взгляда. Он не улыбался. Не злился. Он просто смотрел, изучая меня, как редкий, незнакомый экспонат.
Потом он сделал один-единственный жест. Негромкий, почти ленивый. Он поманил меня пальцем.
Это не было грубо или агрессивно. Это было властно. Как хозяин зовет к себе собаку. И самое ужасное, что мои ноги, предав меня, сделали первый шаг ему навстречу.
Я сделала шаг. Потом еще один. Ноги были тяжелыми, как будто я шла по густой, вязкой смоле, а не по мокрой земле. Каждый шаг приближал меня к нему, к этой неподвижной, темной фигуре на фоне бездны. Я могла слышать свое собственное дыхание — частое, прерывистое, и бешеный стук сердца в ушах.
Он не двигался, наблюдая, как я преодолеваю эти последние метры, отделявшие нас друг от друга. Его лицо постепенно проступало из теней. Холодные, ясные глаза, прямой нос, твердый, почти жестокий подбородок. Ни тени улыбки. Только всепоглощающая, хищная концентрация.
Я остановилась в паре шагов от него, не в силах подойти ближе. Мы молча смотрели друг на друга. Тишина вокруг была оглушительной. Он нарушил ее первым. Его голос был низким, спокойным, без единой нотки угрозы, и от этого становилось только страшнее.
— Боишься? — спросил он. Просто, без предисловий.
Мой язык прилип к небу. Я попыталась что-то сказать, но издала лишь хриплый, неузнаваемый звук. Я сглотнула комок в горле и кивнула, не в силах солгать.
Он медленно, не отрывая от меня взгляда, достал из кармана пачку сигарет. Его движения были точными, экономичными. Он прикурил от зажигалки, и на мгновение пламя осветило его лицо изнутри, высветив жесткие скулы и глубокую тень под глазами. Он затянулся, и дым медленно вырвался в холодный воздух, смешавшись с туманом, поднимающимся со дна карьера.
— Зря, — произнес он на выдохе, следя за кольцами дыма. — Страх здесь — единственная валюта, которая чего-то стоит. Её уважают.
Он посмотрел на меня снова, и в его взгляде читалось нечто похожее на любопытство.
— Почему ты пришла?
Я замерла. Какой был правильный ответ? Потому что ты приказал? Потому что я боюсь тебя? Потому что я не могла не прийти? Потому что часть меня этого хотела?
— Я... я не знаю, — выдохнула я, и это была чистая правда.
На его губах промелькнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Не добрую. Скорее, понимающую.
— Ложь, — сказал он тихо. — Ты знаешь. Проще сделать вид, что не знаешь. Я понимаю.
Он сделал шаг ко мне. Я не отпрянула, но все мое тело напряглось, готовое к бегству или удару. Он остановился совсем близко. Я чувствовала исходящее от него тепло и запах — дым, холодный ночной воздух и что-то еще, металлическое, опасное.
— Ты ищешь его, — заговорил он снова, и его голос стал еще тише, почти интимным. — Тот самый край. За которым всё становится ясно. Где стирается всё лишнее. Где остается только правда. Страх. И сила.
Он поднял руку, и я застыла, ожидая прикосновения. Но он лишь провел пальцем по воздуху в сантиметре от моего лица, словно очерчивая его контур.
— Я могу его тебе показать.
Это не было предложением. Это было... констатацией факта. Обещанием. И угрозой одновременно.
В его глазах не было безумия. Была лишь ледяная, тотальная уверенность в своем праве говорить такие вещи. Он смотрел на меня не как на человека, а как на интересную загадку, которую он собирался разгадать, невзирая на ее желание.
— Завтра, — сказал он, и это прозвучало как приговор. — После уроков. Жди меня у старой дубровой рощи. Не опаздывай.
Он отступил на шаг, снова став темной, нечитаемой статуей. Разговор был окончен. Мое присутствие больше его не интересовало.
Я стояла, парализованная, не в силах пошевелиться. Он повернулся спиной и медленно пошел вдоль края обрыва, растворяясь в ночи, оставив меня одну с дрожью в коленях и его словами, которые жгли мое сознание, как раскаленное железо.
«Я могу его тебе показать».
И самое страшное было то, что часть меня — та самая, что привела меня сюда — отчаянно, до боли, хотела это увидеть.
...
Следующий день в «Гранитной Школе» был похож на вход в другое измерение. Стены из серого кирпича давили сильнее обычного, а воздух в коридорах казался густым и спёртым от шепотов.
Я шла к своему шкафчику, стараясь смотреть в пол, но чувствовала это на себе — взгляды. Не те, прежние, полные равнодушного игнорирования. Эти были другими. Острыми. Колючими.
Я подняла глаза и встретилась взглядом с Хлоей — негласной королевой нашего класса. Она стояла со своей свитой у окна, и её прекрасное, холодное лицо было искажено гримасой чистейшего, немого отвращения. Её глаза, подведенные черным карандашом, медленно прошлись по моей старой блузке, растрёпанному хвосту и остановились на моём лице с таким выражением, будто я была чем-то неприятным, что прилипло к подошве её дорогих ботинок.
Я потупила взгляд, чувствуя, как горят щёки. Но это было лишь начало.
На перемене, проходя мимо женской уборной, я услышала её голос, громкий и ядовитый, предназначенный специально для меня:
— Смотри-ка, кого принесло. Нашла себе покровителя, да? Думаешь, теперь ты что-то значишь? — она фыркнула, а её подружки тихо захихикали. — Только не обольщайся. Он со всеми так играет. Надоешь — выбросит, как мусор. И все сразу вспомнят, кто ты есть на самом деле.
Но в её словах была не только злоба. Сквозь презрение и фальшивую снисходительность явственно проступала зависть. Её злило не то, что я «возомнила о себе». Её бесило, что Клинтон, тот, на кого никто не смел даже смотреть без его позволения, тот, кто был вершиной пищевой цепи в этой школе, выбрал для своих игр меня. А не её.
Это было написано у неё на лице. В сжатых губах. В злом блеске глаз. Она сама бы никогда не осмелилась подойти к нему. Она боялась его, как и все. Но я — серая, незаметная мышка — почему-то удостоилась его «внимания». И это сводило её с ума.
В столовой они устроились за соседним столом. Их разговор был громким и фальшиво-весёлым, полным взглядов, брошенных в мою сторону. Они обсуждали вечеринку, на которую я, конечно же, не была приглашена, и вдруг Хлоя сказала, нарочито громко:
— Вообще, мне всегда было интересно, чем он там с ними занимается в том карьере. Говорят, у них там свои дикие ритуалы. Нормальных людей туда и калачом не заманишь.
Она посмотрела прямо на меня, и в её взгляде читался немой вопрос, смешанный с брезгливым любопытством. Ты была там? Ты видела? Ты одна из них теперь?
Я не стала ничего отвечать. Я просто встала и вышла, оставив почти нетронутый обед. Моя спина горела под десятками глаз.
Раньше они меня не замечали. Теперь я стала интересной. Не как человек, а как объект, артефакт, связанный с той силой, которую они боялись и которой желали одновременно. Я была клеймом, пятном, вещью, побывавшей в руках монстра. И это вызывало у них и ужас, и больное, неосознанное влечение.
И самое главное — я поняла, что Хлоя была не совсем неправа. Он действительно играл. И я была его новой игрушкой. А игрушки, как известно, имеют свойство ломаться. Или надоедать.
И когда это случится, я останусь одна. Но уже не невидимой. А заклеймённой. И тогда они разорвут меня на кусочки с утроенной силой.