Часть пятая.
Я почти бегом вышла из столовой, оставив за спиной гул голосов и колючие взгляды. Они жгли меня сильнее, чем любое открытое издевательство. Раньше я была никем — невидимой, серой мышкой, на которую не тратили ни секунды внимания. Теперь я стала феноменом. Странным, пугающим, отталкивающим объектом для изучения.
Я свернула в пустой коридор, прислонилась лбом к прохладному кафелю стенки и закрыла глаза, пытаясь перевести дух. В ушах всё ещё звенел ядовитый голос Хлои: «Надоешь — выбросит, как мусор».
Она была права. Я знала, что она права. Это было самой очевидной и самой болезненной правдой. Но знать это головой и чувствовать это нутром — были разные вещи. Потому что где-то глубоко внутри, под всеми слоями страха и унижения, тлела крошечная, ядовитая искорка. Искра значимости.
Пусть это было извращённо, пусть это было опасно — но он выбрал меня. Не Хлою с её идеальным макияжем, не кого-то ещё. Меня. И этот выбор, словно кислота, разъедал привычную иерархию школы, сеял смуту и зависть. Я была клеймом, да. Но это было его клеймо.
На следующем уроке я чувствовала себя как под микроскопом. Учитель что-то говорил у доски, но я ловила на себе взгляды. Быстрые, украдкой. Полные не здорового любопытства, а того самого брезгливо-заинтересованного шепота, что витал в столовой. Парень с задней парты, который раньше смотрел сквозь меня, теперь уставился на мой затылок с тупым интересом. Две девочки перешептывались, кивая в мою сторону.
Они боялись. Боялись того, что я теперь несу на себе — его внимания, его прикосновения, его тайны. Они боялись его, а значит, теперь боялись и меня. И в этом страхе была уродливая, извращённая власть.
Когда прозвенел звонок, я собрала вещи медленнее всех, стараясь ни с кем не сталкиваться. Но избежать этого не удалось. У выхода меня поджидала одна из спутниц Хлои — рыжая девчонка с колючим взглядом.
— Эй, новенькая, — она бросила это слово как оскорбление. — Передай своему ухажёру, что его ждут на старом месте. С деньгами.
Она сказала это быстро, бросая взгляд через плечо, будто боялась, что её услышат не те люди. И тут же растворилась в толпе, оставив меня с новым витком леденящего ужаса.
Они не просто боялись и завидовали. Они пользовались мной. Как курьером. Как связной. Я стала мостом между ним и всем остальным миром, темным шлюзом, через который можно было передать ему послание, не рискуя подойти самим.
Эта мысль была одновременно унизительной и странно отрезвляющей. Я была не просто игрушкой. Я была инструментом. Полезным, временным, но нужным.
Всю оставшуюсь половину дня я провела в этом странном, двойственном состоянии. С одной стороны — панический страх от встречи после уроков. С другой — щемящее, неподдельное любопытство. Что он скажет? Что он покажет? Та самая «правда, страх и сила», о которой он говорил?
Когда финальный звонок прозвенел, я не стала задерживаться. Я вышла из школы одной из первых, натянув капюшон на голову. Я не пошла к старой дубровой роще сразу. Я сделала крюк, петляя по улицам, будто пытаясь сбить с толку невидимых преследователей.
Мои пальцы сами разжали телефон. Я открыла наш чат. Последнее сообщение всё так же висело там, черное и неумолимое. Я пролистала вниз, к его профилю. @burning_gh0st. Никаких изменений. Никаких новых знаков.
Я зашла в его подписчиков. И увидела, что там теперь было не 27, а 28 человек. Новым подписчиком была Хлоя.
Она сделала запрос. И он его принял.
Лёд пробежал по моей спине. Он принимал всех? Играл со всеми? Или это был ещё один, более изощрённый ход? Способ сделать мне больнее, унизить, показать мою заменяемость?
Я почти побежала к роще, подгоняемая внезапно нахлынувшей паникой. Мне нужно было увидеть его. Нужно было увидеть правду в его глазах. Услышать её в его голосе.
Он уже ждал.
Он стоял под сенью старых, разлапистых дубов, прислонившись плечом к шершавой коре. В этой неестественной, почти театральной позе он выглядел как продолжение леса — темный, неподвижный, хранящий молчание веков. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, поверх моей головы, будто он ждал кого-то более важного.
Я замерла на опушке, переводя дух. Каждый мускул в теле кричал, чтобы я развернулась и бежала. Но ноги словно вросли в землю, прикованные невидимой цепью к этому месту. К нему.
Он медленно повернул голову. Его глаза, холодные и всевидящие, нашли меня в полумраке. Ни удивления, ни приветствия. Лишь тихое, почти скучное удовлетворение от того, что я снова подчинилась.
— Присцилла, — произнес он мое имя. Оно прозвучало на его губах как чуждое, странное слово, которое он пробует на вкус. Не как обращение, а как констатацию факта моего присутствия.
Он оттолкнулся от дерева и сделал несколько шагов ко мне. Я не отступила, но все мое тело напряглось, как струна.
— Ты видел? — вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать слова. Голос дрожал, выдавая весь накопившийся ужас и смятение. — Хлоя... она подписалась на тебя. Ты принял ее запрос.
На его лице не дрогнул ни один мускул. Он изучал меня с легким, почти научным интересом, словно наблюдал за реакцией подопытного животного на новый раздражитель.
— И? — спросил он с неподдельным любопытством. — Это что-то меняет?
— Она... они все... я запнулась, пытаясь найти слова, чтобы описать тот ад из взглядов и шепотов, через который я прошла. — Они смотрят на меня как на... как на твою вещь! Они пользуются мной, чтобы передать тебе сообщения!
Он медленно кивнул, как будто я наконец-то начала говорить что-то стоящее его внимания.
— А ты разве не моя вещь? — спросил он тихо, без злобы, без издевки. С чистым, незамутненным любопытством. — Пока я этого хочу. Пока ты мне интересна.
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. В них не было злого умысла. Была лишь простая, пугающая констатация правил его игры.
— Но Хлоя... — попыталась я возразить, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Хлоя — шум, — перебил он меня, и в его голосе впервые прозвучала легкая, почти неуловимая нотка раздражения. — Фон. Она хочет внимания. Ей можно дать его крохи, чтобы она не мешалась под ногами. Как собаке бросают кость, чтобы она не лаяла.
Он сделал еще шаг вперед, сократив дистанцию до минимума. Я чувствовала запах его кожи — дождь, холодный ветер и что-то еще, горькое и дымное.
— Ты думаешь о них слишком много, — сказал он, и его голос снова стал тихим, интимным, каким был прошлой ночью. — Они не имеют значения. Никто из них не имеет значения. Только то, что происходит здесь. Между нами. Только правда, которую я тебе показываю.
Он поднял руку, и на этот раз его пальцы не остановились в воздухе. Он медленно, почти с нежностью, провел тыльной стороной ладони по моей щеке. Его кожа была шершавой и обжигающе горячей на моем холодном лице.
Я застыла, парализованная этим прикосновением. Это не было насилием. Это было... заявлением. Напоминанием.
— Они боятся тебя, потому что чувствуют, что ты стала частью чего-то большего, — прошептал он, его губы оказались в сантиметрах от моего уха. — Частью меня. И они правы.
Он отступил, оставив на моей коже жгучее воспоминание о своем прикосновении. Его глаза снова стали холодными и отстраненными.
— Тебе пора домой, Присцилла. — Это прозвучало как приказ. — И перестань смотреть на этот дурацкий телефон. Смотри туда, куда я тебе говорю. Только туда.
Он повернулся и стал уходить, растворяясь между деревьями, как будто его и не было.
Я осталась стоять одна, дрожа всем телом, с лицом, пылающим от его прикосновения, и с душой, разорванной на части. Он снова все перевернул. Он сделал больно, но в этой боли была странная, извращенная правда. Он был единственной реальностью в этом мире теней и шепотов. И я, ненавидя себя за это, уже не могла представить, что будет, когда эта реальность от меня отвернется.
Он был прав. Они не имели значения. И это осознание было самым страшным из всех.
Он уже почти растворился в сумраке между деревьями, его спина — темный, уходящий силуэт. И вдруг что-то внутри меня перегородило. Сжатый пружиной страх, унижение от слов Хлои, ядовитое осознание своей зависимости — всё это вырвалось наружу единым, сдавленным криком.
— Я не хочу твоей правды!
Мой голос сорвался, прозвучав хрипло и неестественно громко в лесной тишине. Он замер, остановившись на полпути. Но не обернулся.
— Ты сказал... ты сказал, что покажешь мне край! — я почти рыдала, и слезы, наконец, потекли по моим щекам, горячие и беспомощные. — Какой край?! Край чего? Провала? Безумия? Я не хочу этого видеть! Понимаешь? Я не хочу!
Я сделала шаг назад, сжимая кулаки, чувствуя, как меня трясет от рыданий и ярости.
— Оставь меня в покое! Просто отстань! Играй со своей Хлоей, со всеми ими! Я не хочу быть твоей вещью! Я не хочу быть частью тебя!
Он медленно, очень медленно повернулся. Его лицо не выражало ни гнева, ни раздражения. На нем была та же холодная, аналитическая маска, но в глазах, казалось, промелькнула искра чего-то нового — не удивления, нет. Скорее, разочарованного любопытства, как у ученого, чей подопытный организм повел себя не по предсказуемой схеме.
Он не стал сразу что-то говорить. Он дал мне выплакаться, дал моим словам повиснуть в воздухе и растаять в вечерней прохладе. Только когда мои рыдания перешли в прерывистые всхлипы, он заговорил. Его голос был тихим, ровным, без единой ноты.
— Ты уже видела его, — сказал он спокойно. — Ты стоишь на нем прямо сейчас. Тот самый край. Где кончаются крики и начинается тишина. Где заканчиваются чужие правила и начинаются твои собственные. Или не начинаются.
Он сделал шаг ко мне, всего один. Но его присутствие снова нависло над всем, подавив собой лес, небо и мой жалкий бунт.
— Ты кричишь, что не хочешь. Но твои ноги привели тебя сюда. Твои глаза ищут меня в толпе. Ты ждешь моего сообщения. Ты уже сделала свой выбор, Присцилла. Ты просто боишься себе в этом признаться.
Он посмотрел на меня с безжалостной, хищной проницательностью.
— Ты не боишься край. Ты боишься себя. Той части себя, что хочет подойти к нему ближе и посмотреть, что там, внизу. И я — единственный, кто может тебе это показать. Так что не обманывай себя.
Он повернулся, чтобы уйти снова, но на этот раз бросил через плечо, и его слова прозвучали как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор:
— Когда надоест бояться — приходи. А пока... не трать мое время на истерики.
Я стояла, как парализованная, пока его темный силуэт окончательно не растворился меж стволов старых дубов. Воздух, что только что был наполнен яростью и слезами, вдруг стал пустым и холодным. Мои крики повисли в тишине, поглощенные мхом и хвоей, будто их и не было.
Слова его жгли сильнее, чем любая пощечина. «Ты уже сделала свой выбор». «Ты просто боишься себе в этом признаться».
Он ушел. Оставил меня одну с этим знанием. С этим стыдом. С этим леденящим душу осознанием, что он, возможно, прав.
Я медленно, как автомат, побрела прочь из рощи. Слезы на глазах подсохли, оставив после себя лишь стянутую, соленую кожу и пустоту внутри. По дороге домой я не видела ничего — ни домов, ни прохожих. Передо мной стояло лишь его лицо с этим холодным, разочарованным любопытством. Я кричала, бунтовала, а он... он просто констатировал факт. Как будто наблюдал за вспышкой гнева у неразумного ребенка.
Дома я прошла прямо к себе в комнату, не отвечая на вопросы родителей. Я заперла дверь и упала лицом в подушку, но не плакала. Внутри была лишь тяжелая, свинцовая тишина.
Наступил вечер, потом ночь. Я лежала в темноте и смотрела в потолок. Его слова возвращались ко мне снова и снова, как заевшая пластинка.
«Ты уже видела его. Ты стоишь на нем прямо сейчас».
Что это был за край? Край чего? Моего страха? Моего одиночества? Или чего-то большего? Чего-то, что скрывалось во мне самой, чего-то темного и притягательного, что он увидел с первого взгляда?
Он назвал мой крик истерикой. Пустой тратой времени. И самая ужасная часть меня с ним соглашалась. Потому что что изменил мой крик? Ничего. Он все так же владел мной. Все так же определял правила игры.
Я повернулась на бок и уткнулась лицом в прохладную ткань простыни. Я ненавидела его. Ненавидела его власть, его спокойствие, его проницательность. Но больше всего я ненавидела себя за то, что в глубине души я знала — он единственный, кто видел меня настоящую. Не ту, что притворялась нормальной, не ту, что боялась, а ту, что была способна на что-то большее. На что-то опасное.
И это знание было страшнее любого насилия. Потому что от себя не убежишь.
Я закрыла глаза и представила его руку на своей щеке. Шершавую, горячую. Это не было прикосновением насильника. Это было прикосновение соучастника. Сообщника. Как будто он не захватывал меня силой, а просто признавал ту темную сторону, что уже была во мне.
И самое ужасное было в том, что часть меня жаждала этого признания. Жаждала его так сильно, что готова была принять все остальное — страх, унижение, боль.
Он сказал: «Когда надоест бояться — приходи».
Я не знала, что будет, когда я приду. Но я знала, что этот день настанет. И от этой мысли по спине пробежал ледяной холодок, смешанный с запретным, пьянящим предвкушением.
Он был моей болезнью. И мой организм уже начинал вырабатывать антитела не против него, а за него. Приспосабливаясь. Принимая. Желая новой дозы.
Я заснула под утро, и мне снились темные воды карьера, в которых отражалось не небо, а его глаза.
Сон был не сном, а тканью из теней и ощущений. Я не видела его лица — только его руки. Пальцы, медленно скользящие по моей щеке, но уже не тыльной стороной, а подушечками, шершавыми и обжигающе нежными. Дыхание на моей шее, теплое и ровное, пахнущее дымом и мятой. Не было страха. Был густой, тягучий покой, словно я погружалась в темные, теплые воды, а он был якорем, который не давал мне уплыть.
Его губы коснулись моего плеча, и по телу разлилась волна жара, слабая и предательская. Во сне я не сопротивлялась. Я аркой выгнулась навстречу этому прикосновению, тихий стон застрял в горле. Это было не насилие. Это была жуткая, пугающая близость, признание какой-то темной, общей тайны, которая связывала нас крепче любых уз.
— Присцилла!
Голос ворвался в сон, как нож, разрезая полотно сладкого, запретного забытья.
— Просыпайся! Ты опаздываешь в школу! Твой автобус через пятнадцать минут!
Голос мамы, резкий и испуганный, долетал снизу, из реального мира. Я рывком села на кровати, сердце колотилось как бешеное, а по телу разливалась предательская теплота. Щеки горели румянцем, губы были сухими.
Я провела рукой по плечу — тому самому, где во сне чувствовалось прикосновение его губ. Кожа была горячей.
Стыд ударил в голову, густой и тошнотворный. Что это было? Что не так со мной? Он терроризирует меня, играет мной, как кошка с мышью, а мое подсознание выдает вот это... эту измену самой себе.
Я сорвалась с кровати, стараясь выкинуть из головы обрывки сновидения. Но они цеплялись, как паутина. Ощущение его рук на моей коже было ярче, реальнее, чем холодный пол под босыми ногами.
Я натянула первую попавшуюся одежду — те же джинсы, другую, темную кофту, стараясь спрятать тело, спрятать себя от самой себя. В зеркале на меня смотрело бледное лицо с слишком ярким румянцем на щеках и огромными, испуганными глазами. В них читалась не просто усталость. Читалась вина.
Я сбежала вниз, пробормотав что-то маме насчет плохого сна, и выскочила из дома, не позавтракав. Улица встретила меня ледяным ветром, но он не мог сдуть с меня жар того сна. Я бежала к автобусной остановке, и каждый мой шаг отдавался в такт стуку сердца и одному-единственному вопросу, который сводил с ума:
Кто я такая, если мой собственный разум предает меня ради него?
Автобус был адом на колесах. Каждый выбоина на дороге отзывалась в висках тупой болью, а гул голосов одноклассников врезался в сознание, как раскаленные иглы. Я вжалась в сиденье у окна, стараясь стать невидимкой, но чувствовала на себе их взгляды — любопытные, оценивающие, насмешливые.
Хлоя, сидевшая через проход, не удостоила меня прямым взглядом. Она громко смеялась с подружкой, обсуждая какую-то вечеринку, на которую меня, конечно, не звали. Но ее глаза скользили по мне украдкой, и в них читалось не просто презрение. Читалось понимание. Как будто она видела мой сон. Как будто она знала, что происходит у меня в голове, и это забавляло ее еще больше.
Я уткнулась лбом в холодное стекло, пытаясь поймать его дрожь, чтобы заглушить внутренний пожар. Но вместо успокоения в памяти всплыло его лицо. Не то, холодное и отстраненное, каким я видела его вчера. А то, из сна — близкое, дышащее, интимное.
Я сглотнула комок в горле, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это было хуже, чем прямые угрозы. Хуже, чем приказ явиться в карьер. Мое собственное подсознание стало его союзником, превращая страх во что-то извращенно-притягательное.
Автобус резко затормозил у школы, и меня качнуло вперед. Я выскочила одной из первых, жадно глотая холодный воздух, но он не помогал. Ощущение его прикосновения, вымышленного, но такого реального, не отпускало. Оно пылало на моей коже клеймом, которое видели все.
В раздевалке я старалась ни на кого не смотреть, торопливо запихивая куртку в шкафчик. Но избежать не удалось.
— Смотри-ка, наша ночная бабочка прилетела, — прошипела рядом одна из спутниц Хлои, рыжая и ядовитая, как змея. — Что, плохо спалось? Или слишком хорошо?
Ее подружка фыркнула. Я промолчала, пытаясь игнорировать укол в самое больное место. Но они не отставали.
— Говорят, он любит… активных, — продолжала рыжая, опуская голос до интимного, грязного шепота. — Это правда? Он такой… суровый?
В ее голосе сквозило то самое больное любопытство, смесь страха и влечения. Они хотели подробностей. Хотели прикоснуться к его опасной ауре через меня, как через проводника.
Я резко захлопнула дверцу шкафчика с таким грохотом, что они вздрогнули.
— Отстаньте, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло и незнакомо.
Я прошла мимо них, не оглядываясь, чувствуя, как их смех жжет меня в спину. Но внутри все замерло. Потому что в конце коридора, прислонившись к стене возле кабинета директора, стоял он.
Клинтон.
Он не смотрел на меня. Он о чем-то говорил с учителем физкультуры, и тот кивал с неестественной серьезностью, будто выслушивал указания начальства. Но он видел меня. Я знала это каждой клеточкой своего тела.
Я замедлила шаг, не в силах пройти мимо. И в этот момент он закончил разговор и медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по мне — с ног до головы, быстрый, оценивающий. И задержался на моих глазах всего на секунду дольше, чем нужно.
В его взгляде не было ни узнавания, ни приветствия. Не было и насмешки. Была лишь проверка. Холодная констатация факта: я здесь, он здесь, и игра продолжается. И тот сон, что мучил меня всю ночь, не имел для него никакого значения. Для него существовала только реальность, в которой он диктовал правила.
Он отвернулся первым, как будто я была пустым местом, и пошел прочь, оставив меня стоять в коридоре с бешено колотящимся сердцем и ледяной пустотой внутри.
Он даже не удостоил меня слова. Всего лишь взгляд. Но этого было достаточно, чтобы стереть насмешки Хлои, чтобы заткнуть ее подружек. Достаточно, чтобы я снова почувствовала себя его вещью. Пометкой. И самое ужасное — часть меня, та самая, что выпрыгнула из сна, жаждала этого чувства. Жаждала его внимания, даже такого, мимолетного и безразличного.
Первый звонок прозвенел, как похоронный колокол. Я побрела на урок.
Химия. Воздух в кабинете пахнет пылью, старыми учебниками и едким, сладковатым запахом какого-то реактива. Учитель монотонно бубнит у доски, выводя мелом формулы, которые расплываются перед моими глазами в бессмысленные узоры. Я уставилась в учебник, пытаясь заставить мозг работать, но мысли путаются, возвращаясь к утру, к тому взгляду в коридоре, к остаткам стыда от того сна.
В кармане джинсов тихо вибрирует телефон.
Сердце на мгновение замирает. Никто не пишет мне в это время. Никто, кроме...
Я украдкой, под партой, достаю телефон. Экран светится тусклым синим светом. Уведомление от Instagram Direct.
От @burning_gh0st.
Пальцы были деревянными. Я сглатываю, чувствуя, как пересыхает в горле. Преподаватель поворачивается спиной, чтобы написать что-то на доске. Я делаю глубокий вдох и открываю сообщение.
Там нет текста. Только фотография.
Я вглядываюсь в экран, и мир вокруг меня замирает. Гул голосов, скрип мела — всё это превращается в глухой, бессмысленный шум.
На снимке — мои ноги. Снято снизу, с угла. Я сплю. Одеяло сползло, открыв голые ляжки и мои короткие розовые шортики. Свет луны падает из окна, мягко освещая кожу, игру теней на простынях. Снимок странным образом... интимный. И от этого — в тысячу раз более жуткий.
Он был в моей комнате. Снова.
Не просто стоял у окна снаружи. Он был внутри. Пока я спала. Он подошел так близко, что мог дотронуться. Мог сделать что угодно. И всё, что он сделал — это сфотографировал мои ноги.
По спине пробежал ледяной холод, следом за ним — волна тошнотворного жара. Рука сама сжала телефон так, что костяшки побелели. Я подняла глаза, ощущая себя абсолютно обнаженной, будто всякий в классе может видеть то, что вижу я.
И тут пришло второе сообщение.
Всего одно слово. Написанное с мертвой, ледяной простотой.
@burning_gh0st: Мои.
В глазах потемнело. Звон в ушах заглушил голос учителя. Я судорожно выдохнула, едва не выронив телефон. Это было не напоминание. Это было не предложение. Это было заключение. Актом нарушения моей границы, моего сна, моего последнего убежища, он поставил точку. Он не просто наблюдал. Он входил, брал то, что хотел, и помечал это.
Я откинулась на спинку стула, пытаясь заглотнуть воздух, который не хотел заполнять легкие. По телу бежала мелкая, предательская дрожь. Я ждала страха. Ждала отвращения. Но вместе с ними, глубже, прячась за паникой, поднялось что-то еще. Шокирующее и неизбежное.
Признание.
Он видел меня уязвимой, спящей, беззащитной. И он не причинил боли. Он просто... присвоил. Словно я была ценным артефактом, который нужно запечатлеть и положить в коллекцию. В его извращенной, больной вселенной это был высший знак внимания. Знак того, что я принадлежу ему не по принуждению, а по праву открытия.
Учитель обернулся и уставился прямо на меня. —Присцилла? Вы нас слышите? Вы плохо выглядите.
Я качнула головой, не в силах издать ни звука. Я встала, подмяя под себя ватные ноги, и, не глядя ни на кого, побрела к выходу. Приглушенный смех Хлои и ее подружек прозвучал мне вслед, но он был таким далеким, таким незначительным по сравнению с тем, что горело у меня в руке.
Я вышла в пустой коридор, прислонилась к холодной стене и снова посмотрела на экран.
Мои.
Это слово жгло сетчатку. Оно было ужасным. Пугающим. И оно было единственной правдой, которая у меня сейчас была. Он стер все остальное — насмешки, страх, сомнения. Оставив только это. Простое и неоспоримое.
И я, ненавидя себя до слез, понимала, что часть меня уже смирилась с этим. Потому что быть чьей-то вещью было страшно. Но быть никем — было еще страшнее.
---
Солнце. После недели промозглого тумана и дождей его свет был почти ослепляющим, неестественно ярким для Блэкстон-Фоллз. Он грел спину через тонкую ткань футболки для физры, но внутри меня оставался холодный, непроглядный ком.
Мы вышли на запыленное поле за школой. В воздухе пахло нагретой землей и травой. И тут я увидела их.
Они играли в футбол на дальнем конце поля. Клинтон и его банда. Без курток, в одних обтягивающих черных спортивных штанах и майках. Их тела, обычно скрытые мешковатой одеждой, были обнажены под солнцем — не как у мальчишек из моего класса, а как у взрослых мужчин.
Мускулы на его спине и плечах играли под кожей с каждым движением, каждым ударом по мячу. Он бежал, и ловушки солнечного света ложились на влажную от пота кожу, на темные линии татуировок, что виднелись из-под майки. Он был силой, ловкостью, почти животной грацией, заключенной в человеческую форму.
Я замерла на месте, забыв дышать. Весь мир сузился до него — до этого зрелища , ничем не прикрытой мощи. Мой взгляд прилип к нему, как к магниту, выискивая каждую деталь, каждое напряжение мышц.
Учитель что-то крикнул, отдавая команду. Мои ноги попытались повиноваться, сделать шаг, но они были ватными, не слушались. Мозг, перегруженный этим образом, отключил все остальные функции.
Я не увидела лежащий на земле футбольный мяч. Нога наткнулась на него, и я, с глухим, нелепым звуком, полностью потеряла равновесие.
Мир опрокинулся. Небо промелькнуло перед глазами ослепительно-синей полосой. Я тяжело рухнула на колени, а затем на руки, чувствуя, как мелкий гравий впивается в ладони, как пыль оседает на губах.
На секунду воцарилась тишина. А потом раздался хохот.
Резкий, издевательский, знакомый. Это смеялась Хлоя и ее свита. Они смотрели на меня, на мою унизительную позу, и их смех резал воздух, громче криков с футбольного поля.
Жар хлынул мне в лицо. Я попыталась подняться, но руки дрожали.
И тут я увидела его.
Игра остановилась. Клинтон стоял, опершись руками на колени, и смотрел через все поле прямо на меня. Он тяжело дышал, грудь поднималась и опускалась, на лбу блестел пот. Его взгляд был тяжелым, оценивающим. В нем не было смеха. Не было насмешки. Было лишь холодное, хищное любопытство.
Он видел мой взгляд. Видел, как я смотрела на него. И видел мое падение, ставшее его прямым следствием.
Он медленно выпрямился. Не смотря больше на меня, он сделал легкий кивок своему товарищу, и игра возобновилась, как ни в чем не бывало. Но для меня всё было уже не так.
Я поднялась, отряхивая колени, с которых проступала кровь, чувствуя на себе десятки глаз. Унижение жгло меня изнутри. Но хуже него было другое чувство — стыдливое, ядовитое осознание.
Он видел мою слабость. Видел, как его физическое присутствие сводит меня с ума, лишает рассудка и контроля над собственным телом. И это, вероятно, лишь подтверждало для него его право собственности.
Я была его вещью. И вещи не просто падают к ногам хозяина. Они валяются в пыли, ожидая, пока он соизволит на них взглянуть.
И самый страшный вопрос, который сверлил мой мозг, пока я брела на скамейку запасных, был даже не в том, что он подумал. А в том, ждала ли я этого взгляда.