Часть шестая.
Я сидела на скамейке запасных, вцепившись пальцами в теплую, потрескавшуюся древесину. Колени горели, ссадины пульсировали в такт бешеному стуку сердца, но физическая боль была лишь далеким, приглушенным фоном.
Всё мое существо, каждый нерв, каждый вздох был прикован к нему.
Клинтон бежал по полю, и мир вокруг перестал существовать. Солнце, смех одноклассников, голос учителя — всё это растворилось, стало белым шумом. Был только он. Его тело, обтянутое темной тканью, двигалось с гибкой, хищной силой. Каждый мускул на его спине и руках напрягался и играл под загорелой кожей, будто живое существо отдельно от него.
Я не могла оторвать взгляд. Это было гипнотическое, пугающее зрелище. В нем не было ничего от мальчишеской игры. Это была демонстрация силы, власти, абсолютного контроля над своим телом и пространством. Он не просто пинал мяч. Он подчинял его себе, и парней вокруг, и всё это поле.
И я знала, что он знает.
Знает, что я смотрю. Чувствует мой взгляд на своей спине, как физическое прикосновение. Он не оборачивался. Не удостаивал меня взглядом. Но в самой его позе, в каждом точном, выверенном движении читалась осознанность. Он был актером на сцене, а я — его плененной, единственной зрительницей. И его игра была для меня.
Внезапно он резко развернулся, ловя мяч на грудь. Его взгляд на секунду, на одно короткое, прожигающее мгновение, зацепился за меня.
Не улыбнулся. Не подмигнул. Просто посмотрел. Холодно, оценивающе, без единой эмоции. Этого было достаточно.
Воздух застрял в моих легких. Я почувствовала, как по моим щекам разливается жаркий румянец, такой яркий, что его, должно быть, видно за километр. Я сглотнула, пытаясь отвести глаза, но было поздно. Он уже видел. Видел мой немой, откровенный взгляд. Видел мой испуг и мое… восхищение.
Он отвернулся, как будто ничего не произошло, и ринулся в атаку. А я осталась сидеть на скамейке, сжимая свои окровавленные колени, с лицом, пылающим от стыда и чего-то еще, более темного и запретного.
Он был моей болезнью. Моей навязчивой идеей. И самый страшный симптом заключался в том, что я уже не хотела выздоравливать. Я хотела сидеть на этой скамейке и смотреть на него, даже если от этого будет больно. Даже если от этого я буду истекать кровью.
Всё мое существо, каждый нерв, каждый вздох был прикован к нему.
Потому что в его взгляде, том одном, коротком взгляде, было нечто, чего я не находила больше нигде. Признание. Он видел не просто испуганную девочку. Он видел ту часть меня, что была готова принять его правила. И в этом было больше правды, чем во всей моей прежней жизни. Он видел не просто испуганную девочку. Он видел ту часть меня, что была готова принять его правила. И в этом было больше правды, чем во всей моей прежней жизни.
Я сидела на скамейке, пытаясь стереть с лица предательский румянец и сделать вид, что изучаю свои раненые колени. Солнце слепило, а в ушах все еще стоял гул от того взгляда. Внезапно тень упала на меня.
— Эй, с тобой всё в порядке? — голос был спокойным, добрым и совершенно чужим.
Я вздрогнула и подняла глаза. Передо мной стоял парень из параллельного класса. Лео, кажется. Тихий, ничем не примечательный, с умными глазами за очками и обеспокоенным выражением лица. В руках он держал бутылку с водой и пачку влажных салфеток.
— Выглядит болезненно, — он кивнул на мои колени, где проступали капельки крови, смешанные с пылью. — Дай я помогу.
Он не ждал разрешения. Он присел передо мной, аккуратно, словно хирург, начал промывать ссадины водой из бутылки. Его прикосновения были осторожными, профессиональными. Он что-то говорил про антисептик и то, что надо быть осторожнее, но я почти не слышала. Весь мой мир сузился до футбольного поля.
Потому что игра остановилась.
Клинтон замер посреди поля, мяч укатился куда-то в сторону. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел прямо на нас. На нашу с Лео сцену. Его лицо было каменной маской, но я увидела, как сжались его кулаки по швам. Как напряглись мышцы на его шее. Как его взгляд, холодный и острый, как лезвие, перешел с моих коленей на руки Лео, а затем впился в мое лицо.
Это длилось всего секунду. Но в этой секунде было столько немой, яростной угрозы, что у меня перехватило дыхание.
Лео, ничего не замечая, закончил обрабатывать раны и протянул мне чистую салфетку. —Держи. Постарайся не пачкать, пока не подсохнет.
— С-спасибо, — прошептала я, и мой голос прозвучал слабо и неестественно.
Я подняла глаза на поле. Клинтон уже не смотрел на нас. Он повернулся спиной, что-то резко крикнул своим ребятам, и игра возобновилась с удвоенной, почти яростной силой. Он рвался за мячом, его движения стали резче, агрессивнее. Он играл теперь не для победы, а чтобы выплеснуть наружу какую-то темную, клокочущую внутри энергию.
Он видел. Он видел, как другой парень ко мне прикасается. Как он проявляет заботу. То, на что он, Клинтон, никогда не был способен. И это его бесило.
Лео что-то еще сказал и ушел, пожалев меня своим тихим, добрым взглядом. А я осталась сидеть на скамейке с чистыми коленками и ледяным ужасом внутри.
Его доброта была мимолетной. А его гнев... его гнев был реальным и постоянным. И я знала, что сейчас он направлен не на Лео. Он был направлен на меня.
Я приняла внимание от другого. И за это мне придется заплатить.
Я кивнула Лео, пытаясь улыбнуться, и сделала попытку встать со скамейки. Колени пронзила острая боль, я закачалась и чуть не упала обратно.
— Осторожно! — его рука тут же обхватила мой локоть, крепко и надежно поддерживая. — Давай я тебя провожу до фонтанчика. Не спеши.
Его прикосновение было теплым, заботливым, совершенно обычным. Но в тот же миг я почувствовала, как воздух на поле изменился.
Я подняла глаза и увидела его.
Клинтон замер. Мяч укатился, игра остановилась. Он стоял, выпрямившись во весь рост, и смотрел на нас. Не просто смотрел — впился взглядом в руку Лео на моем локте. Его лицо было маской из льда и гранита, но по едва заметному подрагиванию мышцы на его скуле я поняла — лед тронулся, и под ним бушует вулкан.
Он не кричал. Не двигался. Он просто начал идти. Медленно, целенаправленно, отсекая собой солнечный свет. Его друзья замерли в нерешительности, понимая, что произошло что-то за гранью игры.
Лео, ничего не подозревая, продолжал меня поддерживать, что-то говоря о том, как важно обрабатывать раны. Его голос стал далеким, как из-под воды.
Клинтон подошел вплотную. Он не смотрел на Лео. Его взгляд, тяжелый и неподвижный, как у хищника, был прикован ко мне.
— Убери руку, — произнес он тихо. Его голос был низким, безразличным, но в нем вибрировала стальная струна, готовая лопнуть.
Лео вздрогнул, наконец заметив его. Он растерянно посмотрел на Клинтона, потом на меня. —Эй, парень, она просто...
Он не успел договорить. Рука Клинтона молнией взметнулась и с steel grip вцепилась в запястье Лео, срывая его с моего локтя.
— Я сказал, убери, — повторил Клинтон, и на этот раз в его тихом голосе проскользнул ледяной шепот угрозы, от которого кровь стыла в жилах.
Лео побледнел. Он попытался выдернуть руку, но хватка Клинтона была мертвой. Он был сильнее, намного сильнее. В его глазах читался не испуг, а шок и полное непонимание происходящего.
— Ты чего, псих? — выдохнул Лео, но в его голосе уже слышалась неуверенность.
Клинтон проигнорировал его. Он все так же смотрел на меня. Его глаза говорили мне всё. Они говорили о предательстве. О нарушении правил. О том, что я позволила другому прикасаться к тому, что принадлежит ему.
— Иди отсюда, — бросил он Лео через плечо, наконец отпуская его запястье. — Пока цел.
Лео отшатнулся, потирая покрасневшую кожу. Он бросил на меня растерянный, почти испуганный взгляд, развернулся и быстро заша прочь, оставив нас одних.
Клинтон повернулся ко мне. Солнце освещало его лицо, но не могло разогнать холод в его глазах. Он шагнул так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и запах пота, смешанный с чем-то горьким.
— Ты что, специально? — прошипел он так тихо, что слова были слышны только мне. — Или тебе правда настолько нужен был этот... мальчик?
Его рука поднялась, и я зажмурилась, ожидая удара. Но он лишь грубо провел большим пальцем по моему запястью, точно по тому месту, где только что была рука Лео. Жест был не болезненным, но... очищающим. Стирающим чужое прикосновение.
— Больше никогда, — его голос был холодным и абсолютным, как приговор. — Поняла? Ты не его. Ты моя. И я не буду это терпеть.
Он отступил на шаг, в последний раз бросив на меня взгляд, полный немой ярости и чего-то еще... почти что больной ревности, и развернулся, чтобы уйти обратно на поле.
Я осталась стоять одна, дрожа всем телом, с запястьем, которое жгло от его прикосновения, и с душой, разорванной на части между леденящим ужасом и странным, щемящим чувством, что я наконец-то увидела в нем что-то настоящее. Что-то человеческое. Пусть и самое темное.
...
Тишина в душевой была густой, звенящей, нарушаемой лишь шумом воды, льющейся из единственного работающего рожка. Пар стелился по кафелю, заволакивая стены и зеркала молочной пеленой. Я стояла под почти обжигающе горячими струями, стараясь смыть с себя пыль поля, запах страха и память о его пальцах на своем запястье. Вода текла по моей коже, но не могла смыть главного — ощущения его взгляда, его гнева, его права.
Я закрыла глаза, прислонившись лбом к прохладной кафельной плитке, и позволила воде барабанить по спине. Я так устала. От его игр. От его молчаливых приказов. От самой себя.
Внезапно скрипнула дверь.
Я не открыла сразу глаза, решив, что это вернулась одна из девочек. Может, Хлоя, чтобы устроить еще один акт психологической пытки.
Но шаги, которые раздались в помещении, были слишком тяжелыми. Слишком уверенными. И слишком... мужскими.
Я резко обернулась, инстинктивно прикрывая грудь руками.
В проеме между струями пара стоял он.
Клинтон.
Он был без своей мокрой от пота футболки. Его торс, который я всего полчаса назад видела под солнцем, был теперь так близко, что я могла разглядеть каждую каплю воды, скатывающуюся по рельефу мышц, каждую темную линию татуировок на его влажной коже. Он тяжело дышал, его глаза горели темным, почти черным огнем. В них не было ни насмешки, ни холодной расчетливости. Была только дикая, неконтролируемая ярость, смешанная с чем-то еще, животным и неумолимым.
— Ты думала, это кончится? — его голос был низким, хриплым, едва слышным сквозь шум воды. — Ты думала, я позволю ему трогать тебя, а ты просто смоешь это?
Он сделал шаг вперед, и я отпрянула, ударившись спиной о мокрую стену. Холод кафеля обжег кожу.
— Клинтон, уйди... — мой голос сорвался на шепот, полный настоящего, животного ужаса.
Но он уже был рядом. Его рука молнией впилась мне в мокрые волосы, оттягивая голову назад. Я вскрикнула от боли и неожиданности. Его другая рука обвила мою голую талию, прижимая мое тело к его влажной, горячей груди.
— Я покажу тебе, что значит принадлежать мне, — прошипел он прямо в губы, и его дыхание пахло мятой и чем-то горьким, опасным.
И прежде чем я успела что-то сказать, сделать, вырваться — его губы захватили мои в жестоком, диком поцелуе.
Это не было поцелуем. Это было наказанием. Поглощением. Утверждением власти. Его язык грубо вторгся в мой рот, его зубы больно сжали мою губу. Я пыталась оттолкнуть его, но его руки держали меня как в тисках, прижимая к его телу так сильно, что у меня перехватило дыхание. Я чувствовала каждую мышцу его пресса, каждую каплю воды на его коже, безумный стук его сердца или своего — я уже не понимала.
Одна его рука все так же держала меня за волосы, другая скользнула вниз по моей мокрой спине, обладательски сжимая плоть у изгиба поясницы. Его прикосновение жгло, как раскаленное железо, оставляя на коже невидимые, но болезненные следы.
Мир сузился до него. До пара, запотевших стен, шума воды и этого поцелуя, который был одновременно и болью, и унижением, и чем-то таким жутко интимным, что у меня потемнело в глазах. Я перестала сопротивляться. Мои руки бессильно упали вдоль тела. Во мне не осталось ничего, кроме этого — его грубой силы, его вкуса, его неоспоримого права на меня.
Он оторвался так же внезапно, как и начал. Его дыхание было прерывистым, глаза все так же пылали. На моей губе выступила капелька крови, и он большим пальцем, почти нежно, стер ее.
— Запомни это, — его голос был хриплым, но снова обрел ту ледяную, абсолютную уверенность. — Запомни, чья ты. С головы до ног.
Он отпустил меня. Я прислонилась к стене, дрожа всем телом, едва держась на ногах. Он окинул меня долгим, оценивающим взглядом — мое мокрое, беспомощное тело, разбитые губы, глаза, полные слез и шока — и, словно удовлетворившись увиденным, развернулся и вышел, растворившись в клубах пара.
Я осталась стоять под водой, которая вдруг стала ледяной. Тело горело от его прикосновений, губы пульсировали болью. Я медленно сползла на пол, обхватила колени руками и зарыдала, но не от страха или отвращения.
Я плакала от осознания. От того, что он был прав. Я была его. И часть меня, самая темная, самая запутанная, только что признала это.
---
Дорога до столовой казалась бесконечным коридором позора. Каждый шаг отдавался в висках глухим эхом, а в ушах всё ещё стоял шепот воды и его тяжелое, гневное дыхание. Я шла, опустив голову, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимей, но чувствовала, что на мне клеймо. Свежее, обжигающее.
Моя губа распухла и пульсировала, напоминая о грубости его поцелуя. Я то и дело касалась её кончиком языка, ощущая солоноватый привкус крови и стыда. Под одеждой кожа горела — там, где его пальцы впивались в мои бока, где он прижимал меня к себе с такой силой, что, кажется, остались синяки.
Я боялась поднять глаза. Боялась встретиться взглядом с кем-либо. Что, если они увидят? Что, если всё написано у меня на лице? Все эти дикие, противоречивые чувства — ужас, унижение, и та жгучая, предательская искра, что тлела глубоко внутри, смущая меня больше всего.
Столовая встретила меня гомоном голосов и звоном посуды. Воздух был густым от запаха дешевой еды и духов. Я прошла к раздаче, чувствуя, как за мной следят десятки глаз. Или это мне так казалось? После того, что произошло, паранойя стала моим вторым я.
Я набрала что-то безвкусное и желеобразное на тарелку и оглядела зал в поисках места, где можно было бы спрятаться. Мое место у окна было занято компанией громких старшеклассников.
И тогда я увидела их.
Хлоя и ее свита сидели за своим столом, королевским двором. Они уже смотрели на меня. И на их лицах расцветали ядовитые, довольные улыбки. Они что-то знали. Или просто видели мою потерянность, мой испуганный вид и решили, что это отличный повод для новой атаки.
Я потупила взгляд и рванула к самому дальнему, пустому столу в углу, надеясь стать невидимкой.
Но не успела я сделать и трех шагов, как ее голос, звонкий и сладкий, как испорченный мед, прорезал шум столовой:
— Ой, смотрите-ка, кто к нам пожаловала! Наша местная… падальщица. — Хлоя хихикнула, и ее подружки дружно подхватили смех. — Что это у тебя с губой, милая? Упала? Или кто-то слишком… грубо проявил свои чувства?
Она подмигнула своей соседке, и та фыркнула.
Я замерла с подносом в руках, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Они не могли знать. Не могли. Но их догадки били точно в цель.
— Оставь меня в покое, Хлоя, — прошипела я, но мой голос дрожал и звучал жалко, как писк пойманной мыши.
— А что я такого сделала? — она сделала невинное лицо, поднося ко рту ложку с йогуртом. — Просто проявила участие. Ты же вся какая-то… помятая. И глаза заплаканные. Она наклонилась вперед, и ее голос упал до зловещего шепота, который был слышен через полстоловой. — Он тебя уже выбросил? Так быстро? А я думала, ты особенная.
Ее слова впились в меня острее ножа. Они били точно в самое больное, в тот страх, что сидел во мне с самого начала. Что я — временная забава. Что он поиграется и бросит.
Я не нашла, что ответить. Я просто стояла, чувствуя, как жар стыда заливает мои щеки, а поднос в моих руках начинает предательски дрожать.
Внезапно общий гул в столовой стих. На несколько секунд воцарилась неестественная тишина, нарушаемая лишь звоном посуды из-за дверей кухни.
Я обернулась.
В дверях столовой стоял Клинтон.
Он был уже в своей черной куртке, руки засунуты в карманы. Его взгляд, холодный и методичный, медленно обошел зал, заставляя всех невольно отводить глаза. Он искал кого-то.
Его глаза нашли меня. Застыли на мне на мгновение, скользнули по моему лицу, по моей распухшей губе, и в них мелькнуло что-то темное, удовлетворенное. Затем его взгляд перешел на Хлою.
Он не сказал ни слова. Не изменил выражения лица. Просто посмотрел на нее. И этого было достаточно.
Улыбка замерла на ее лице, потом медленно сползла, сменившись настороженностью, а затем и на чистый, неподдельный страх. Она опустила глаза в свою тарелку, делая вид, что увлечена едой. Ее подружки последовали ее примеру.
Клинтон повернулся и вышел, как будто просто заглянул проверить обстановку.
Тишина в столовой медленно рассосалась, сменившись на сдержанный, приглушенный гул. Но напряжение осталось.
Я стояла после прохода, все еще держа свой поднос, и понимала, что только что произошло. Он не вступился за меня. Он даже не подошел. Он просто явился. И одним лишь взглядом заставил замолчать самых ядовитых девчонок школы.
Он не защитил меня. Он напомнил им, кто здесь хозяин. И напомнил мне, чья я. Даже если я временная забава, пока я его, трогать меня нельзя.
Я медленно дошла до своего стола в углу и опустилась на скамейку. Еда выглядела отвратительно. Руки все еще дрожали.
Я проиграла Хлое. Снова. Но в этот раз ее победа не имела значения. Потому что над всей ее мелкой, школьной иерархией стоял он. И его правила были единственными, кто имел вес.
И самое ужасное было в том, что глядя на ее испуганное лицо, я почувствовала не злорадство. Я почувствовала облегчение.
Он был моим монстром. Но он был и моей защитой. И я все глубже увязала в этой зависимости, понимая, что обратного пути уже нет.
Обед прошел в оглушительной тишине моего личного угла. Я ковыряла вилкой в безвкусной макаронной запеканке, но есть не могла. Каждый кусок вставал комом в горле. Губа пульсировала, напоминая о его грубости, а на боках, под одеждой, я почти физически чувствовала отпечатки его пальцев.
Я сидела, уставившись в стол, но видела не его. Я видела его лицо в проеме двери столовой. Холодное, безразличное, но наведшее на Хлою такой животный ужас. Он был подобен хищнику, который метит территорию, и я была частью этой территории. Его молчаливое появление было посланием, понятным всем: «Тронешь — умрешь».
И часть меня, грязная и запутанная, ликовала от этого. Потому что его безумие было силой. А сила в этом месте была единственной валютой.
Когда звонок на уроки наконец прозвенел, я вышла из столовой с облегчением. Но оно было недолгим.
В коридоре, у моего шкафчика, стояла Хлоя.
Она была одна. Ее свита где-то растворилась. Ее лицо, еще несколько минут назад такое надменное, теперь было бледным, а вокруг глаз легли напряженные тени. Увидев меня, она выпрямилась, пытаясь вернуть себе былую уверенность, но это получалось плохо.
— Новенькая, — ее голос звучал тише обычного, без привычной ядовитой сладости. Она оглянулась по сторонам, будто боялась, что нас услышат. — Слушай, я...
Она замолчала, подбирая слова, ее пальцы нервно теребили прядь волос.
— Передай ему, — она выдохнула, и в ее голосе прозвучала неподдельная, детская мольба. — Передай, что это была просто дурацкая шутка. Я больше не буду. Честно.
Она посмотрела на меня не как на соперницу или жертву. Она смотрела как на посредника. Как на единственный канал связи с чем-то ужасным и всемогущим.
— Просто скажи, ладно? — ее голос дрогнул. — Я не хочу... проблем.
Я смотрела на нее, на эту внезапно сломленную, испуганную девочку, и не знала, что чувствовать. Триумф? Жалость? Ничего? Внутри была лишь пустота и гулкое эхо от его поцелуя.
Она приняла мое молчание за нежелание помогать. Ее лицо исказилось от нового страха — страха быть непонятой.
— Я могу... я могу быть полезной! — зашептала она торопливо, опускаясь до откровенного подхалимства. — Тебе же одной тяжело тут. Я могу помочь. Что-то рассказать, предупредить...
Она предлагала сделку. Свою безопасность в обмен на услуги. И в ее глазах я увидела то же самое, что было, наверное, у меня — животное желание выжить в игре, правила которой диктовал он.
Я молча кивнула, не в силах произнести ни слова. Этого было достаточно. Она выдохнула с облегчением, кивнула в ответ и почти побежала прочь, оставив меня одну у шкафчика.
Я осталась стоять, прислонившись лбом к холодному металлу. Мир перевернулся с ног на голову. Хлоя, королева школы, только что унижалась передо мной, «падальщицей». И вся ее власть, все ее насмешки оказались мыльным пузырем, лопнувшим от одного его взгляда.
Он не просто забрал меня. Он переписал всю иерархию школы вокруг меня. Я стала центром, вокруг которого вращались страх и преклонение.
Я открыла шкафчик, и оттуда выпал сложенный вчетверо клочок бумаги. Чужой почерк. Я развернула его дрожащими пальцами.
«Извини за утро. Надеюсь, с коленками все ок. Лео».
Доброта. Обычная, человеческая доброта. Она показалась такой чужой, такой неуместной и хрупкой в этом новом, жестоком мире, который он для меня создал. Я скомкала записку и сунула ее в карман, чувствуя себя предателем.
Потом я достала телефон. Аккаунт @burning_gh0st был все так же молчалив. Черный квадрат. Ноль подписок. Двадцать восемь подписчиков. Теперь включая Хлою. И меня.
Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре. Я не писала ему. Я не могла. Вместо этого я открыла его список подписчиков, нашла никнейм Хлои и... заблокировала её для него.
Глупый, детский, абсолютно бессмысленный жест. Попытка хоть что-то контролировать. Решить, кто может быть в его мире, а кто — нет. Показать ему, что у меня есть какая-то власть.
Я выключила экран телефона, чувствуя прилив странной, истерической смелости. Я ничего не изменила. Он все равно видел все. Но этот маленький акт неповиновения согрел меня изнутри.
Уроки прошли в тумане. Учителя что-то говорили, я что-то записывала, но мой мозг отказывался работать. Все мысли крутились вокруг него. Вокруг его гнева. Его ревности. Его... поцелуя.
После последнего звонка я медленно собрала вещи, тяну время. Я боялась выходить. Боялась встретить его. Боялась не встретить.
Я вышла из школы одной из последних. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Блэкстон-Фоллз в золотисто-кровавые тона. Я сделала несколько шагов по пустынной улице, и тут мой телефон вибрировал.
Одно единственное сообщение.
@burning_gh0st: Интересный ход.
И ниже — скриншот. Скриншот списка его подписчиков, где аккаунт Хлои был помечен серым значком замка. Заблокирован.
Он видел. Он видел мой жалкий, ни на что не влияющий бунт. И он ответил.
Я замерла на месте, сжимая телефон в ледяных пальцах, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В его словах не было гнева. Не было угрозы. Было лишь... любопытство. Как будто я, наконец, сделала что-то, что хоть немного его заинтересовало.
Игра продолжалась. Но правила снова поменялись.