Часть седьмая
Слова «Интересный ход» горели на экране, как раскаленный шрам. Он видел. Видел мое жалкое, ни на что не влияющее. И он не разозлился. Он... заинтересовался. Как ученый, наблюдающий за неожиданным поведением подопытной мыши в лабиринте.
Это было страшнее любой угрозы.
Я почти бегом пустилась домой, зарыв телефон в карман, будто он мог обжечь кожу. Его внимание, эта невероятная, всепоглощающая концентрация, была тяжелее любого груза. Каждый шаг по знакомой дороге отдавался в висках вопросом: что дальше? Какой будет его следующий ход в ответ на мой?
Воздух стал резко холодать, нагоняя с Леса Теней колючий туман. Он окутывал меня, цеплялся за одежду, как холодные пальцы. Я ускорила шаг, сердце колотясь в такт тревожным мыслям. В голове проносились обрывки дня: его ярость на поле, жестокий поцелуй в душе, униженная Хлоя... и этот взгляд в столовой. Взгляд хозяина.
Из тумана прямо передо мной возникла высокая фигура. Я вздрогнула и чуть не вскрикнула, инстинктивно съежившись, готовясь к его прикосновению.
Но это был не он.
— Присцилла? — это был Лео. Он стоял, засунув руки в карманы ветровки, его лицо выражало беспокойство. — Я... я тебя подождал. Хотел извиниться еще раз. За то утро. Я не хотел тебя подставлять.
Он выглядел таким обычным, таким нормальным на фоне этого бардака, в котором я существовала. Его доброта была искренней и такой... простой. Она резала по живому.
— Всё в порядке, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Забудь.
— Ты уверена? — он сделал шаг ко мне, и его глаза, за стеклами очков, внимательно изучали мое лицо. Он увидел распухшую губу. Его взгляд стал серьезнее. — С тобой всё точно в порядке? Ты выглядишь... Он тебя не трогает?
Его вопрос повис в холодном воздухе, такой наивный и такой опасный. Если бы он знал, как сильно этот «он» меня трогает. До самых глубин.
— Нет! — моя реакция была слишком резкой, слишком поспешной. — Всё нормально. Просто... упала. Спасибо, что подождал. Мне пора.
Я попыталась пройти мимо, но он мягко взял меня за локоть. Его прикосновение было теплым, заботливым. Таким непохожим на цепкую хватку Клинтона.
— Послушай, если что... — он понизил голос, — ты всегда можешь обратиться. К кому-нибудь. К родителям, к директору...
Он не понимал. Он жил в другом мире, где директор и родители могли что-то решить. В моем мире был только один закон. И его имя было Клинтон.
— Спасибо, — повторила я, выдергивая руку. — Правда, всё хорошо.
Я бросилась прочь, не оглядываясь, чувствуя его растерянный взгляд у себя в спине. Его забота была светлым пятном в моем мраке, но оно лишь подчеркивало, насколько темно стало вокруг.
Я добежала до дома, влетела внутрь и, пробормотав что-то родителям о усталости, рванула наверх. Мне нужно было остаться одной. Переварить этот день. Его слова. Его взгляд.
В комнате я включила свет и замерла у зеркала. В отражении стояла незнакомая девушка с испуганными глазами, распухшей губой и бледной кожей. На ее шее, чуть ниже линии ворота футболки, виднелся синяк. Небольшой, размером с отпечаток большого пальца. След его хватки в душе.
Я дотронулась до него кончиками пальцев. Кожа была чувствительной, болезненной. Это была не фантазия. Это была метка. Реальная и неоспоримая.
В кармане завибрировал телефон. Сердце упало. Я медленно, будто в замедленной съемке, достала его.
Новое сообщение от @burning_gh0st.
Не текст. Фотография.
Снято снаружи, из тумана. На снимке были я и Лео. Мы стояли у порога несколько минут назад. Он держал меня за локоть, его лицо было серьезным и обеспокоенным. Я смотрела на него с испугом и смущением.
Кадр был выстроен идеально. Мы выглядели... близко.
Под фотографией было всего два слова.
@burning_gh0st: Обсудим.
Ледяная волна страха накатила на меня, сбивая с ног. Я опустилась на кровать, не в силах оторвать взгляд от экрана.
Он не просто видел. Он всегда видел. Он следил за мной. И мой разговор с Лео, моя попытка получить каплю нормальности, была расценена как новое предательство.
«Интересный ход» обрело новый, зловещий смысл. Это была не похвала. Это был приговор. И теперь он собирался его привести в исполнение.
Я сидела в тишине своей комнаты, сжимая телефон в ледяных пальцах, и понимала, что стены моего кокона рухнули окончательно. Не было безопасного места. Не было личного пространства. Была только его воля. Его игра.
И моя очередь ходить подходила к концу.
---
Я сидела на кровати, вцепившись в телефон, пока буквы сообщения «Обсудим» не поплыли перед глазами от слез и паники. Каждая секунда тишины была пыткой. Я ждала чего угодно — нового взрыва ярости, появления под окном, грубого приказа явиться в карьер.
Телефон вибрировал снова, заставляя меня вздрогнуть. Одно новое сообщение.
Я зажмурилась, собираясь с духом, и открыла его.
Там не было угроз. Не было гнева. Текст был лаконичным, холодным и от того еще более чудовищным.
@burning_gh0st:- Твое наказание уже придумано. Но я даю тебе выбор.— Пауза—.Время остановилось. Пришли мне фото. Своих трусиков. Тех, что на тебе сейчас. Или откажись. И я набью ему морду. Выбор за тобой. 60 секунд.
Воздух вылетел из легких, словно меня ударили в живот. По телу прошла волна тошнотворного жара, сменившаяся ледяным холодом. Это было... мерзко. Унизительно. Так гораздо хуже, чем крик или прямое насилие.
Он не просто требовал подчинения. Он требовал добровольного участия в собственном унижении. Он заставлял меня стать соавтором своего позора.
59... 58...
Цифры отсчета горели в моем мозгу. «Обсудим лично». Я знала, что это значит. Его руки на мне. Его гнев. Его неконтролируемая ярость, которую я уже ощутила на себе. По сравнению с этим фото казалось... абстрактным. Цифровым. Не таким реальным.
45... 44...
Слезы выступили на глазах. Руки задрожали. Это была ловушка. Беспроигрышный вариант. Выбор между двумя видами боли, где один казался чуть менее страшным.
30... 29...
Я посмотрела на дверь своей комнаты. За ней был мир родителей, ужин, нормальность. Мир, в котором такие вещи не происходили. Мир, в который я уже не могла вернуться.
20... 19...
Я представила его лицо. Холодное, ожидающее. Он знал, какой выбор я сделаю. Он рассчитывал на это. На мой страх. На мою слабость.
10... 9...
С глухим стоном, больше похожим на стон раненого зверя, я поднялась с кровати. Ноги сами понесли меня в ванную. Действуя на автомате, я щелкнула замком.
5... 4...
В свете холодной лампочки я потянула за пояс своих простых хлопковых трусиков. Кожа горела от стыда. В зеркале отражалось мое перекошенное лицо, полное слез и ненависти к самой себе.
2... 1...
Я подняла телефон. Камера щелкнула с ужасающей громкостью. На экране запечатлелся жалкий, постыдный кадр. Я не смотрела на него. Я тут же, не давая себе передумать, смахнула слезу и отправила фото ему.
Сообщение ушло.
Я опустилась на холодный кафельный пол, обхватив себя за плечи, и затряслась. Меня рвало — сухими, болезненными спазмами. Я только что добровольно отдала ему кусочек своего достоинства. Переступила через себя. Согласилась на его правила.
Телефон завибрировал. Одно слово. Всего одно.
@burning_gh0st:- Хорошая девочка.
Эти два слова жгли сильнее, чем любая пощечина. В них не было благодарности. Было удовлетворение дрессировщика, чье животное наконец-то выполнило трюк.
Я просидела на полу, не знаю сколько. Стыд наполнял меня, густой и тяжелый, как смола. Но под ним, глубоко-глубоко, было другое чувство — облегчение. Сиюминутное, трусливое, но облегчение. Я избежала его гнева. Я купила себе немного времени. Немного ложного спокойствия.
Я поняла самую страшную истину: он ломает меня не грубой силой. Он приучает меня к тому, что сдаваться — легче. Что подчинение — это комфорт. И с каждой такой уступкой порог отвращения будет становиться все выше, а его власть — все абсолютнее.
Я поднялась, посмотрела в зеркало на свое заплаканное лицо. В глазах отражалась уже не просто испуганная девочка. Там была тень той, кто способен на компромисс с монстром. Ради выживания. Ради сиюминутного затишья.
И я не знала, что страшнее — его следующее требование или то, что я могу его снова выполнить.
---
Я сидела на краю кровати, зарывшись в подушки, словно они могли укрыть меня от самой себя. Телефон лежал передо мной на одеяле, темный экран казался обвиняющим взглядом. Стыд все еще горел на моих щеках, липкий и едкий, как дым. Каждый мускул был напряжен до боли, ожидая ответа. Осмелится ли он прокомментировать? Высказать свое одобрение или, что хуже, насмешку?
Минуты растягивались в часы. Я не могла оторваться. Я обновляла его профиль с маниакальной одержимостью, тыкая в экран до тех пор, пока подушечка пальца не заныла.
@burning_gh0st. Черный квадрат. 28 подписчиков. 0 подписок. 0 публикаций. Никаких изменений. Никаких новых сторис. Никаких лайков под чужими фото.
Мое фото, мое унижение, казалось, поглотила эта цифровая черная дыра без единой ряби. Он принял его, как принимают дань, — как нечто само собой разумеющееся, не стоящее даже мимолетной улыбки.
Сначала это принесло жалкое, трусливое облегчение. Он не будет «обсуждать». Не появится под окном. Я купила себе ночь спокойствия.
Но постепенно это молчание стало давить сильнее любой угрозы. Оно было игнорированием самого высокого порядка. Он взял то, что хотел, и выбросил меня из головы. Я была для него закрытым гештальтом. Решенной задачкой.
Я листала ленту Instagram, но не видела ничего. Милые селфи одноклассников, мемы, фото еды — всё это казалось плоским, бутафорским, из другого измерения. Мой мир сузился до одного-единственного аккаунта, который отказывался оживать.
Я зашла в наши с ним директ. Мое фото все еще висело там, немым свидетельством моего падения. Я могла удалить его. Стереть этот след. Но мои пальцы не повиновались. Это было доказательство. Доказательство того, что я способна на это. И того, что он этого хотел.
Внезапно — сердце заколотилось — аватарка в нашем чате поменяла статус. С «Был(а) в сети 2ч назад» на «Online».
Я замерла, не дыша, впиваясь в экран. Он в сети. Сейчас. Сидит где-то со своим телефоном. Видит наш чат. Видит мое фото.
Прошло десять секунд. Двадцать. Минута.
Ничего.
Он просто был онлайн. И всё.
Потом статус сменился на «Был(а) в сети только что».
Он зашел, проверил что-то, и вышел. Не написав ни слова. Не поставив лайк. Не удалив фото. Ничего.
Это было хуже, чем любое оскорбление. Это было полное, абсолютное безразличие после акта тотального унижения.
Слезы снова подступили к глазам, но на этот раз это были слезы ярости. Ярости на него, на себя, на всю эту безумную ситуацию. Он использовал меня как одноразовую игрушку и отложил в сторону.
Я швырнула телефон в стену. Он отскочил и упал на ковер, не разбившись. Глухой, неудовлетворяющий звук.
Я осталась сидеть, дрожа от унижения и гнева. Он не просто забрал у меня часть достоинства. Он показал мне, насколько она для него ничего не стоит.
И самое ужасное было в том, что даже сейчас, сквозь всю ненависть, во мне шевелилось это предательское желание — сделать что-то, чтобы он снова посмотрел в мою сторону. Написать ему. Отправить что-то еще. Чтобы доказать... что? Что я не просто никто? Что я могу быть интересной?
Я схватила телефон с пола. Аккаунт @burning_gh0st все так же молчал. Черный. Немой. Безразличный.
Я проиграла. Не потому, что он наказал меня. А потому, что он перестал мной интересоваться.
Тишина в комнате стала оглушительной. Она была наполнена эхом моего стыда и его молчаливого презрения. И я поняла, что это — тишина после сдачи, после капитуляции, — гораздо страшнее любого его крика.
---
Тишина давила на уши, становясь невыносимой. Его молчание было хуже насмешек, хуже угроз. Оно стирало меня в порошок, превращало в призрак. В ничто. Я лежала на кровати, уставившись в потолок, и чувствовала, как стены комнаты смыкаются, а его безразличие душит меня верёвкой.
Я не могла это вынести. Любая реакция — даже гнев, даже жестокость — была бы лучше этой ледяной пустоты. Мне нужно было доказать. Себе? Ему? Что я не просто испуганная кукла. Что во мне есть что-то, что может заставить его снова посмотреть на меня.
Рука сама потянулась к телефону. Я зашла в галерею. Старое фото, сделанное для себя в минуту слабости, когда я пыталась чувствовать себя красивой в этом городе. Я стояла перед зеркалом в своем единственном розовом кружевном лифчике — ярком, нежном, таком несовместимом с серостью Блэкстон-Фоллз. Тогда это был жест бунта против всего мира.
Сейчас это был жест капитуляции.
Я не думала. Я просто действовала на автомате, движимая отчаянием и этой ядовитой, съедающей изнутри потребностью вернуть его внимание. Я открыла наш чат. Фото с трусиками все еще висело там, немым укором. Я прокрутила ниже и отправила новое фото.
Я не смотрела на экран. Я отшвырнула телефон на одеяло, как раскаленный уголь, и вжалась в подушки, закрыв лицо руками. Стыд сжег все внутри. Это было в тысячу раз хуже. Первое фото было наказанием, вырванным силой. Это было добровольное предложение. Я сама опустила планку. Переступила через себя еще раз, лишь бы он не молчал.
Секунды тянулись, как годы. Я ждала. Ждала его оценки. Его насмешки. Его «Хорошая девочка», которое сейчас прозвучало бы как приговор.
Телефон вибрировал. Один раз. Коротко.
Я замерла, боялась пошевелиться. Потом, дрожащей рукой, потянулась к нему.
Не текст.
Лайк.
Один-единственный, кроваво-красный лайк под моим фото. Без комментариев. Без слов.
И потом — новое сообщение. Всего одно слово.
@burning_gh0st: Лучше.
Воздух вырвался из моих легких со свистом. По телу прокатилась волна леденящего жара. Это было не одобрение. Это была оценка. Как оценивают товар. «Этот экземпляр лучше предыдущего».
Он принял мою дань. И дал понять, что теперь ожидает соответствия этому новому, повышенному стандарту.
Я не чувствовала облегчения. Я чувствовала пустоту. Глубокую, бездонную пустоту, на дне которой шевелилось лишь одно осознание: я это сделала. Я сама. И он принял это. Игра изменилась. Теперь он не просто отнимал. Теперь я должна была давать. И сама ревностно следить за качеством товара.
Я свернулась калачиком, прижимая к себе телефон с его лаконичным сообщением, и закрыла глаза. Снаружи было тихо. Внутри — тоже. Остался только ровный, холодный гул капитуляции.
Я проиграла. Не ему. Себе. И самое страшное было в том, что в этом поражении была своя горькая, сладость. Потому что его внимание снова было на мне. И это было единственное, что имело значение в моем мире.
---
Я лежала на кровати, прижимая к груди телефон с его лаконичным «Лучше». Это слово жгло сильнее любого оскорбления. Оно висело в воздухе комнаты, меняя его химический состав, наполняя пространство тягучим, нездоровым ожиданием. Я зажмурилась, пытаясь загнать обратно слезы стыда, но они текли по вискам и впитывались в подушку.
Вдруг — тихий, едва уловимый скрежет за окном.
Я замерла, сердце пропустив удар. Птица? Ветка? Но ветра не было.
Сердце принялось колотиться, выскакивая из груди. Я медленно, словно во сне, приподнялась на локте и уставилась на зашторенное окно.
Тень. Высокая, знакомая, перекрывающая лунный свет. Рука в черной перчатке беззвучно отодвинула створку — замок, который я проверяла сто раз, поддался без единого щелчка.
Он вошел в комнату, как призрак. С улицы на него падал тусклый свет, очерчивая мощные плечи, высокий рост. Он был в той же черной куртке, с каплями ночной влаги на плечах. Его волосы были влажными от тумана.
Он закрыл окно за собой и повернулся ко мне. Его глаза, темные и всевидящие, медленно обошли комнату, скользнули по разбросанной одежде, по учебникам на столе, и наконец упёрлись в меня.
В меня, лежащую в кровати. В моем розовом кружевном лифчике. Именно в том, что я ему только что отправила.
Я не могла пошевелиться. Не могла вскрикнуть. Паралич страха и какого-то невыносимого, щемящего предвкушения сковал меня.
Он не улыбался. Не говорил ни слова. Он медленно снял перчатки, движения были точными, экономичными. Потом сбросил куртку на стул, и она упала с глухим стуком.
Потом он сделал шаг к кровати. И еще один. Его ботинки не издавали ни звука на полу.
Я почувствовала запах — ночной холод, дождь, дорогой табак и что-то неуловимо металлическое, опасное. Его дыхание было ровным, в отличие от моего, сбившегося в прерывистый, панический ритм.
Он остановился у кровати и смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, изучающим, будто он проверял товар, соответствие заявленному качеству. Он медленно провел пальцем по моей щеке, смахивая след высохшей слезы. Его прикосновение было обжигающе горячим на моей холодной коже.
— Тише, — прошептал он, и его голос был низким, глухим, как далекий раскат грома. — Ничего не говори.
Его рука скользнула ниже, к моему плечу, и легла на тонкую бретельку лифчика. Большой палец медленно провел по кружеву, и я почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки — ледяные и обжигающие одновременно.
— Мне понравилось, — сказал он тихо, его глаза не отрывались от моих. В них не было ни страсти, ни нежности. Была лишь бездонная, хищная уверенность в своем праве быть здесь и трогать меня. — Но вживую... всегда лучше.
Он наклонился ниже. Его губы коснулись не моих губ. Они прижались к моей шее, чуть ниже уха. Это не был поцелуй. Это была метка. Долгий, влажный, животный контакт, в котором было больше утверждения власти, чем ласки.
Я зажмурилась, вцепляясь пальцами в простыню, чувствуя, как всё внутри меня трепещет от ужаса и какого-то невыносимого, запретного напряжения.
Он выпрямился, его дыхание стало чуть чаще. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде читалось удовлетворение хищника, нашедшего свою добычу.
— Спи, — приказал он тихо. — Я посижу.
И он опустился в кресло в углу комнаты, напротив моей кровати. Устроился там, как хозяин, откинув голову на спинку и уставившись на меня в темноте. Его глаза светились, как у крупной кошки.
Я лежала, не в силах пошевелиться, прикрытая лишь кружевами, под его тяжелым, неотрывным взглядом. Стыд, страх и дикое, необъяснимое возбуждение смешались в клубок внизу живота.
Он не тронул меня снова. Он просто наблюдал. И в этом было что-то бесконечно более интимное и пугающее, чем любое прикосновение.
Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться, но чувствовала его взгляд на каждой клеточке своей кожи. Он был здесь. В моей комнате. В моем самом сокровенном пространстве. И он не собирался уходить.
И самое страшное было то, что, заглушая всё остальное, во мне росло одно-единственное чувство — отвратительное, всепоглощающее облегчение.
Его молчание закончилось. Его внимание снова было на мне. И ради этого я была готова на всё. Даже на это.
Я лежала неподвижно, затаив дыхание, под тяжестью его взгляда. Он сидел в кресле, погруженный в тень, лишь слабый отсвет лунного света выхватывал контур его плеча, скрещенных рук, блеск глаз, не отрывавшихся от меня. Каждая клетка моего тела трепетала, осознавая себя обнаженной перед ним — не только физически, но и душевно.
Сначала был только страх. Холодный, парализующий. Но минута за минутой, под неумолимым давлением его молчаливого ожидания, страх начал менять свою форму. Он плавился, превращаясь в нечто иное — тягучее, горячее, запретное. Жажду.
Жажду его прикосновений, которые были болью и унижением, но единственной реальностью в этом призрачном мире. Жажду его власти, которая стирала меня, но и давала чувство защищенности. В его всепоглощающем доминировании была ужасающая, абсолютная ясность. Не нужно было думать, решать, бояться будущего. Нужно было только подчиняться. И в этом подчинении была своя свобода.
Сердце колотилось уже не только от страха, но и от этого нового, пульсирующего внутри желания. Желания доказать ему, что я достойна его внимания. Что я не просто испуганная девочка. Что я могу принять его правила и играть в его игру.
Я медленно, почти не дыша, пошевелилась. Его взгляд тут же стал острее, я почувствовала это, даже не видя его лица. Я приподнялась на локтях. Кружева лифчика плотно облегали грудь, и я видела, как его глаза скользнули вниз, отмечая это движение.
Затем я заставила себя сесть. Простыня сползла до пояса. Воздух в комнате казался ледяным на моей горячей коже. Я не смотрела на него прямо. Я смотрела куда-то в пространство перед собой, чувствуя, как горит лицо.
Мои пальцы, дрожа, потянулись к резинке моих трусиков — тех самых, розовых кружевных, что были на мне. Это было важно. Я хотела, чтобы он видел настоящую меня. Испуганную, дрожащую, но выбирающую это.
Я зацепила большие пальцы за край ткани. Сердце бешено стучало, в ушах шумела кровь. Я медленно, с невыносимой нежностью, стала стягивать их вниз, обнажая кожу живота, бедер.
Это было не соблазнительным стриптизом. Это был ритуал. Акт жертвоприношения. Я отдавала ему последние крохи своего стыда, своего страха, своей приватности. Я делала это медленно, с трепетом, как перед божеством, которое может как покарать, так и даровать прощение.
Я сбросила их с ног и отбросила в сторону, на пол. И затем осталась сидеть перед ним полностью обнаженной, подчиненной, дрожащей от холода и адреналина. Я наконец подняла на него глаза, ища в его лице оценку, гнев, одобрение — что угодно.
Он не двигался. Его лицо оставалось каменной маской. Но в его глазах, в их темной глубине, бушевала буря. Я видела в них не просто похоть. Я видела признание. Признание моего мужества. Моего выбора.
Он медленно поднялся с кресла. Не сводя с меня глаз, он подошел к кровати. Его тень накрыла меня целиком. Он наклонился, и его пальцы нежно, почти с благоговением, коснулись моего запястья, где бешено стучал пульс.
-Я хочу поглотить эту маленькую сладость. -тихим но почти зловещим с властью тоном он опустился на колени где я сидела на краю кровати, и раздвинул медленно мои ноги. Я так сильно сжала простынь. Его язык двигался по моему бутону словно он жаждал этого больше чем я сама. Его губы целовали так медленно будто он запоминал мой вкус.. Я стонала сжимая его слегка вьющиеся от тумана влажные чёрные волосы. Боже я в полном раю, и одновременно в аду у прекрасного Люцифера. С тихим стоном я кончила сжав ногами его голову, он простонал не так громко. Но я хочу слышать эти звуки всегда..
---
Сознание возвращалось медленно, как сквозь густой, вязкий сироп. Первым пришло ощущение тепла. Не своего, а чужого, живого, исходящего от спины, к которой я была прижата. Тяжелая, мускулистая рука лежала на моем боку, владея даже во сне.
Потом пришел запах. Дым, холодный ночной воздух, дорогое мыло и что-то неуловимо его — пряное, опасное, теперь знакомое до дрожи. Запах, который въелся в мою кожу, в простыни, в саму атмосферу комнаты.
Я медленно, боясь пошевельнуться, открыла глаза.
Утро пробивалось сквозь щель в шторах, золотой пыльной полосой ложась на кровать. И на него.
Клинтон спал.
Его лицо, обычно искаженное холодной маской контроля или яростью, было расслаблено. Длинные темные ресницы отбрасывали тени на скулы, губы, обычно плотно сжатые, были чуть приоткрыты. Он дышал ровно и глубоко. В этом не было уязвимости. Была другая форма силы — спокойная, абсолютная, как спящий лев. Он был здесь. В моей постели. И его сон был таким же властным жестом, как и все его действия.
Я не смела дышать, боясь разбудить его. Боясь разрушить эту хрупкую, невозможную иллюзию. Мой взгляд скользил по его лицу, по темным волосам, растрепанным на моей подушке, по мощным плечам и грудной клетке, виднеющимся из-под сползшего одеяла. На его коже я видела шрамы. Старые, белые линии — история его боли, которую он никогда не расскажет.
И тогда память накатила волной — нежная, шокирующая, обжигающая. Его губы на моей коже вчера ночью. Его прикосновения, которые не причиняли боли, а искали, узнавали, давали. Его низкий голос, шептавший мне "моя Присцилла", от чего плавилось всё внутри. Он сделал мне приятно. Не как завоеватель, а как... партнер? Нет, это слово было слишком мягким для него. Как собственник, который вдруг осознал ценность своей вещи и решил не ломать ее, а наслаждаться ею.
Это было страшнее любой жестокости. Потому что это стирало последние границы. Как можно ненавидеть того, кто знает твое тело лучше тебя самого? Как можно бояться того, кто может даровать не только боль, но и обещание чего-то невыразимо сладкого?
Я осторожно, миллиметр за миллиметром, повернулась к нему лицом. Его рука на моем боку непроизвольно сжалась, владелец даже во сне не выпускал свою собственность. Я замерла, но он не проснулся.
Солнечный луч коснулся его лица. Он сморщился во сне, повернулся, и его лицо оказалось в сантиметрах от моего. Его дыхание, теплое и ровное, касалось моих губ.
И в тот самый миг его глаза открылись.
Не было ни секунды замешательства. Ни мига дезориентации. Его взгляд был чистым, ясным и абсолютно осознанным. Он проснулся и сразу понял, где он, кто он, и кто я.
Мы лежали, смотря друг другу в глаза в утренних лучах. Никто не отводил взгляд. В его глазах не было ни удовлетворения, ни насмешки. Был лишь глубокий, бездонный интерес. И что-то еще... тихое, почти неуловимое удовлетворение, как у человека, который наконец-то нашел нужную деталь к сложному механизму.
Он медленно, не отрывая взгляда, поднял руку и провел большим пальцем по моей нижней губе. Жест был нежным, но в нем чувствовалась вся сила его права на меня.
— Утро, — произнес он хриплым от сна голосом. И эти обыкновенное слово в его устах прозвучало как самое интимное признание.
Он не спрашивал, как я себя чувствую. Он не извинялся. Он просто констатировал факт. Ночь закончилась. Наступило утро. И он был все еще здесь.
И я поняла, что точка невозврата пройдена. Не тогда, когда он вошел в мою комнату. Не тогда, когда он прикоснулся ко мне. А прямо сейчас. В этой тихой, солнечной комнате, в его спокойном, властном взгляде.
Он был моей болезнью, моей тюрьмой и моим божеством. И я, затаив дыхание, ждала его следующего слова.