Часть восьмая.
Его палец все так же лежал на моей губе, горячий и тяжелый. Взгляд, пронзительный и всевидящий, будто проникал под кожу, читая каждую мысль, каждую вспышку страха и стыда, что пробегали по мне. В комнате стояла тишина, густая и звенящая, нарушаемая лишь нашим дыханием — его ровным и глубоким, моим — сбившимся, прерывистым.
— Утро, — повторил он, и в этом слове слышалось не констатация факта, а оценка. Оценка нового этапа. Он медленно убрал палец, и его ладонь скользнула по моей щеке, шее, остановившись на ключице. Его прикосновение было неожиданно нежным, почти исследующим, но от этого не менее властным. Он изучал меня, как изучают дорогую, новоприобретенную вещь при дневном свете.
— Тебя почти не пришлось ломать, — произнес он задумчиво, его глаза скользнули по моим губам, по синяку на шее, по открытым плечам. — Ты сама легла у моих ног. Интересно.
Эти слова должны были унизить, заставить ненавидеть себя еще сильнее. Но они вызвали лишь новую волну жгучего стыда и… странной гордости. Он видел во мне не слабость, а потенциал. Готовность принять его, его правила, его мир.
Он внезапно откинул одеяло, обнажив мое тело перед утренним светом. Я инстинктивно попыталась прикрыться, но его взгляд остановил меня. Он не позволял. Он хотел видеть. Видеть все последствия своей власти.
Его рука легла на мое бедро, чуть ниже того места, где кожа была особенно чувствительной после вчерашнего. Его прикосновение обжигало.
— Скажи, чего ты хочешь сейчас, — приказал он тихо. Его голос не оставлял места для неповиновения, но в нем не было злобы. Была лишь холодная, хирургическая точность. — Правду.
Я зажмурилась, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Горло сжалось. Я не могла вымолвить это. Не могла признаться вслух в том, что мое тело, предавшее меня, уже жаждало его снова. Жаждало той странной, извращенной смеси боли и наслаждения, что только он мог дать.
— Я… — мой голос сорвался на шепот. — Не знаю.
Он наклонился ко мне, и его губы почти коснулись моей. Его дыхание смешалось с моим.
— Врешь, — прошептал он беззлобно, как констатируя факт. — Ты хочешь, чтобы я остался. Хочешь, чтобы это повторилось. Хочешь чувствовать себя моей. Всегда.
Он говорил за меня. Произносил вслух те темные, постыдные желания, что я боялась признать даже перед собой. И в его устах они звучали не как слабость, а как единственно возможная правда.
Он не стал ждать ответа. Его рука скользнула выше, и я задышала чаще, предвкушая его прикосновение, ненавидя себя за это предвкушение.
Но вместо того, чтобы коснуться меня, он резко поднялся с кровати. Холодный утренний воздух обжег кожу, оставшуюся без его тепла.
Он стоял полуголый у моей кровати, и солнечный свет лепил его мускулатуру, превращая в живую статую владыки этого нового мира. Он смотрел на меня сверху вниз.
— Вставай, — скомандовал он. — Иди в душ. Одевайся. Я отвезу тебя в школу.
Это было так буднично, так обыденно, что повергло в ступор. После всего, что произошло… школа? Как будто ничего и не было.
Он прочел мое смятение в глазах. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки.
— Жизнь продолжается, Присцилла, — сказал он, натягивая джинсы. — Просто теперь она принадлежит мне. Вся. Включая поход в школу. Он подошел к кровати и наклонился, чтобы поднять с пола свою черную футболку. Его лицо снова оказалось в сантиметре от моего. — И если этот Лео посмотрит на тебя снова… — он не договорил, но в его глазах мелькнула знакомая холодная вспышка, закончившая разговор вчера.
Он вышел из комнаты, оставив меня одну в постели, дрожащую от холода, стыда и странного, щемящего чувства пустоты, будто он забрал с собой не только свое тепло, но и часть меня самой.
Он не просто взял мое тело. Он взял на себя ответственность за мою жизнь. И в этом была самая страшная и самая сладкая капитуляция.
---
Приказ прозвучал в тишине комнаты, как щелчок затвора, фиксирующий новую реальность. «Встань. Душ. Одевайся». Эти простые, бытовые слова после всего, что было, казались сюрреалистичными. Но в них была его неумолимая логика. Жизнь продолжалась. Его жизнь. И я была ее частью.
Я молча выползла из постели, все еще чувствуя на коже тепло его тела и власть его взгляда. Воздух в комнате казался ледяным после тепла под одеялом. Я не смотрела на смятую простыню, на отпечаток его головы на подушке. Это было святилище, оскверненное и освященное одновременно.
В ванной я включила воду погорячее, пытаясь смыть с себя остатки сна, его запах, свое смятение. Пар заполнил маленькое пространство, скрыв мое отражение в зеркале — и слава Богу. Я боялась увидеть в своих глазах то, что он там увидел — согласие. Принятие.
Я мылась быстро, механически, как робот, выполняющий программу. Мыло пахло нейтрально, перебивая его дымный шлейф. Но когда я вытерлась и завернулась в полотенце, запах снова вернулся — он исходил от простыней, от самого воздуха. Он был повсюду.
Я стояла перед своим шкафом, но не видела привычных джинсов и свитеров. Его голос звучал у меня в голове: «Иди в школу». Но я знала, что это не просто поход в школу. Это был выход в свет его собственности. Мне нужен был костюм. Его костюм.
Сердце забилось чаще, когда я на цыпочках прошла в спальню родителей. Их кровать была застелена, воздух пах пылью и сном. С комом в горте я открыла мамин шкаф. Там висели строгие костюмы, платья для редких выходов... и в самом углу, в коробке — то, что она хранила с давних пор, еще до переезда, до бедности. Чулки. Настоящие, шелковые, с кружевными резинками. Почти новые.
Я достала одну пару. Упаковка шуршала в моих руках, как улика. Я чувствовала себя вором, но это было не воровство. Это было жертвоприношение.
В своей комнате я надела самое простое, что у меня было — белую школьную блузку. Чистую, почти стерильную, символ той жизни, что осталась в прошлом. А затем надела черную кожаную мини-юбку, которую никогда не решалась надеть. Она обтягивала бедра, подчеркивая каждую линию.
Я села на кровать и, затаив дыхание, натянула чулки. Шелк скользил по коже, прохладный и невесомый. Кружевная резинка плотно обхватила бедро. Я провела ладонью по шелку, чувствуя, как под ним бегут мурашки. Это было одновременно постыдно и пьяняще.
Я не смотрела в зеркало. Я боялась. Но я знала, что вижу. Хорошая девочка в белой блузке и... его шлюха в черной юбке и чулках. Две сущности в одном теле. Его творение.
Внизу послышался звук заводимой машины. Низкий, мощный рокот, который нельзя было ни с чем спутать. Он ждал.
Я накинула на плечи старое черное пальто, чтобы скрыть наряд от посторонних глаз, и спустилась вниз. В прихожей стоял запах кофе. Он стоял у плиты, держа в руке мамин керамическую кружку. Он был уже одет — черные джинсы, темная водолазка, кожаная куртка на вешалке. Он обернулся, его взгляд скользнул по мне с ног до головы, оценивая, проверяя.
Его глаза задержались на краешке юбки, выглядывающей из-под подола пальто, на чулках, которые я забыла скрыть. Ничего не изменилось в его лице. Ни тени улыбки или одобрения. Лишь легкий, почти незаметный кивок. «Правильно».
— Готова? — спросил он просто, отставляя кружку в раковину. Мамину кружку.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Он взял свою куртку, открыл входную дверь и жестом указал мне выходить. Я прошла мимо него, чувствуя, как его взгляд прожигает спину. Я села в его машину, на пассажирское сиденье. Салон пахло кожей, бензином и им.
Он завел мотор, и мы тронулись. Он не смотрел на меня. Он смотрел на дорогу. Но его правая рука лежала на моем колене, поверх пальто. Его пальцы слегка сжали мою ногу. Нежно. Собственнически.
Я смотрела в окно на проплывающие серые дома Блэкстон-Фоллз и понимала, что больше не боюсь их. Я боялась только одного — того, что его рука уберется с моего колена. И это был самый страшный страх из всех возможных.
Черная машина Клинтона, низкая и чужая для этих улиц, плавно подкатила к «Гранитной Школе». Он припарковался не где-нибудь на задворках, а прямо напротив главного входа, бросив вызов всему унылому школьному порядку. Утро было хмурым, и его авто казалось живой, агрессивной тенью, притаившейся среди потрепанных школьных автобусов и потрепанных седанов.
Мотор заглох. Наступила тишина, густая и давящая. Я сидела, вцепившись в кожаную обивку сиденья, чувствуя, как под пальто прилипает к коже шелк чулок. Его рука все еще лежала на моем колене, тяжелая и горячая, как наручники.
— Сиди, — тихо скомандовал он, его взгляд был прикован к лобовому стеклу, к начинающей собираться у входа толпе.
Первыми нас заметили, конечно же, они. Его «друзья». Они курили у ступенек, сгорбившись от утреннего холода. Один из них — тот самый, коренастый — толкнул другого локтем и кивком указал на машину. Их позы изменились, стали настороженными, почти подобострастными. Они узнали машину.
Потом пошел шепот. Как лесной пожар, он стал распространяться по толпе. Головы поворачивались в нашу сторону. Глаза расширялись. Притихший смех обрывался.
И тогда я увидела ее.
Хлоя стояла в центре своей стайки, блистая утренним макияжем и новой сумочкой. Она что-то рассказывала, жестикулируя, и все вокруг нее смеялись. Ее подруга первой увидела нас и, побледнев, резко дернула Хлою за рукав.
Хлоя обернулась с раздражением. Ее взгляд скользнул по черной машине, и на ее лице сначала отразилось привычное презрение к чему-то чужому и вычурному. А потом она узнала.
Ее глаза метнулись к лобовому стеклу, ко мне, к фигуре Клинтона за рулем. Вся кровь разом отхлынула от ее лица. Ее идеальный рот приоткрылся от немого шока. Сумочка выскользнула из ее ослабевших пальцев и упала в грязную лужу. Она даже не заметила.
Она просто смотрела. Смотрела на меня, сидящую в машине его. В его машине. В то утро после.
Клинтон наблюдал за этим спектаклем с холодным, почти скучающим видом. Затем он медленно, театрально повернулся ко мне.
— Сними пальто, — тихо приказал он. Его глаза блестели с безжалостью. — Покажи им.
Мое сердце остановилось. Это было слишком. Слишком жестоко. Слишно публично.
— Клинтон, пожалуйста... — я прошептала, но он уже наклонился ко мне. Его пальцы нашли пряжку моего пальто и одним точным движением расстегнули ее.
— Я сказал, покажи им, — его голос был ледяным и не терпящим возражений.
Он откинул полы пальто, обнажив мои ноги в шелковых чулках, короткую черную юбку и белую, кричаще-невинную блузку. Униформа его личной собственности.
По толпе пронесся приглушенный вздох. Кто-то ахнул. Кто-то сдержанно засмеялся. Но все смотрели только на нас. На меня.
Хлоя стояла как вкопанная. Ее лицо было искажено такой смесью ужаса, зависти и чистого, немого унижения, что мне стало почти ее жаль. Она была королевой вчерашнего дня. А сегодня ее трон рухнул, и на его обломках сидела я.
Клинтон удовлетвориенно хмыкнул. Он вышел из машины, громко хлопнув дверью. Весь его вид — расслабленный, властный — кричал о его праве быть здесь и делать все, что он хочет. Он обошел капот и открыл мою дверь.
— Выходи, — сказал он, и его голос прозвучал настолько громко в звенящей тишине, что я вздрогнула.
Я сделала шаг из машины, чувствуя, как десятки пар глаз впиваются в мои голые ноги, в юбку, в мое пылающее лицо. Ноги подкосились, но его рука мгновенно обхватила мою талию, прижав меня к себе с демонстративным, грубым собственничеством.
— Проводишь меня? — он наклонился к моему уху, но сказал это так, чтобы слышали все вокруг. Его губы коснулись моей мочки уха, и по телу пробежала дрожь — от стыда и от чего-то еще.
Он повел меня к входу в школу, не обращая внимания на остолбеневшую толпу. Его друзья молча расступились, опустив глаза. Хлоя отпрянула назад, как от прокаженной, прижимая руки к груди. Ее взгляд был пустым, разбитым.
Мы прошли внутрь, оставив за спиной гробовую тишину. Двери школы закрылись за нами, но я знала — это только начало. Сейчас по школе со скоростью света разнесется новость. Каждое слово, каждый взгляд будут о мне. О нас.
Клинтон остановился в пустом коридоре, все еще держа меня за талию. Он наклонился ко мне, его лицо было серьезным.
— Теперь они все знают, кто ты, — прошептал он. — И кому ты принадлежишь. Запомни это.
Он отпустил меня и ушел по коридору, не оглядываясь, оставив меня одну в центре пустого холла, дрожащую от унижения, страха и странной, пьянящей гордости. Я была отмечена. И заклеймена. Но я была его. И в этом аду это было единственным, что имело значение.
Урок биологии стал самой изощренной пыткой. Воздух в кабинете был спертым и густо замешанным на шепоте. Я сидела за своей партой, стараясь сфокусироваться на строении клетки, которое учительница выводила на доске, но слова расплывались в кашу. Каждое нервное окончание на моей коже было настроено на атмосферу вокруг.
Они не кричали. Не кидались в меня бумажками. Они шептались. Тихим, ядовитым, непрекращающимся потоком, который доносился со всех сторон.
— ...видела, как она вылезла из его машины... — шипела одна девочка с задних парт, прикрывая рот учебником. —...а эта юбка... чулки... это вообще законно? — вторила ей подруга, брезгливо сморщив нос. —Нашла кого купить, думает, теперь королева... —Да он с ней просто играется, поглядите на нее... мусор одноразовый... —Клинтону такое не нужно надолго, он таких как она на завтрак съедает...
Слово «мусор» повторялось чаще всего. Оно висело в воздухе, липкое и отвратительное. Они смотрели на меня не с ненавистью, а с брезгливым презрением, как на что-то недостойное даже их гнева.
Учительница что-то спросила у класса. Воцарилась тишина. И в этой тишине Хлоя, сидевшая через проход, громко и отчетливо, ни к кому не обращаясь, произнесла:
— Некоторые думают, что можно купить место под солнцем, раздвинув ноги. А на самом деле их место — на свалке.
В классе кто-то сдержанно фыркнул. Учительница сделала вид, что не услышала, и продолжила урок. У меня в ушах зазвенело. Я вжалась в стул, чувствуя, как горит все лицо. Я пыталась поймать взгляд кого-нибудь, кто посмотрел бы с сочувствием, но все глаза отводились. Я была прокаженной.
Я украдкой посмотрела на Хлою. Она уже не была напугана или унижена. На ее лице играла злая, торжествующая ухмылка. Она проиграла битву утром, но начала войну здесь, на своей территории. И она знала, что побеждает.
Мои пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели. Они не понимали. Они думали, что он играет со мной, что я — его временная забава. Они не видели того, что было утром. Не чувствовали его руки на своей талии, его тихого «моя» у самого уха. Они не знали, что значит быть избранной таким, как он. Даже если это избрание было проклятием.
Их шепот сливался в единый гул, похожий на рой злых ос. Они обсуждали мою одежду, мой вид, строили предположения, на что я готова пойти ради его внимания. Каждое слово било точно в цель, подтверждая мои самые глубокие страхи. А что, если они правы? Что если я действительно просто мусор? Временная игрушка, которую скоро выбросят?
Урок подошел к концу. Звонок прозвенел, как освобождение. Я схватила свои вещи и первой рванула к выходу, стараясь ни на кого не смотреть. Но их шепот следовал за мной по пятам, как тень.
— Смотри, как бежит, хвост поджала... —Побежала новому хозяину жаловаться...
Я выскочила в коридор, прислонилась к холодным стенам и закрыла глаза, пытаясь перевести дух. В груди все сжималось от боли и унижения. Они отняли у меня даже крохотное чувство гордости, что было утром. Они превратили его в посмешище.
И самое ужасное было то, что часть меня начала в них верить. Может, они правы? Может, я ничего не стою? Может, он и вправду просто использует меня?
Я подняла глаза и увидела его. Клинтон стоял в дальнем конце коридора, разговаривая с тем самым коренастым парнем из своей банды. Он посмотрел в мою сторону. Его взгляд был холодным, отстраненным. Он видел мое состояние, видел, как я дрожу. И ничего не сделал. Не подошел. Не защитил.
Он просто развернулся и ушел, оставив меня одну с их шепотом и моими сомнениями.
В этот момент я поняла страшную вещь. Его метка на мне защищала только от прямых угроз. Но она не могла защитить от этого — от тихого, разъедающего душу яда общественного мнения. И он, похоже, даже получал от этого удовольствие. Ему нравилось видеть, как меня ломают. Как я становлюсь все более зависимой от его единственного слова, его единственного взгляда, который мог бы остановить это все.
Но этого взгляда не последовало. И я осталась стоять в пустом коридоре, чувствуя себя именно той, что они обо мне говорили. Мусором. Который недостоин даже защиты своего хозяина.
Шепот жужжал за спиной, липкий и ядовитый, словно рой мух. Слова «мусор», «шлюха», «одноразовая» впивались в спину, оставляя невидимые, но кровоточащие раны. Я стояла у своего шкафчика, делая вид, что что-то ищу, но на самом деле просто пыталась перевести дух, сжать в комок этот сжимающий горло страх и унижение.
И тут я увидела свое отражение в потускневшем металле шкафчика. Испуганное лицо, заплаканные глаза, плечи, сгорбленные под невидимым грузом. Ее лицо. Жертвы.
Что-то во мне щелкнуло.
Тихо, но необратимо. Как лопнувшая струна.
Я резко выпрямилась. Глубоко вдохнула. И мои пальцы потянулись к резинке, стягивавшей мои волосы в тот самый дрожащий, неаккуратный пучок, в котором я пряталась с первого дня.
Резинка соскользнула. И тут же, тяжелой, пахучей волной, на плечи мне упали мои длинные волосы. Они всегда были моей тайной гордостью, густые, цвета воронова крыла. Я всегда их прятала, закалывала, старалась сделать незаметными. Как и себя.
Но не сегодня.
Я провела пальцами по волосам, откинула голову назад, и они рассыпались по спине, как темный водопад. Это было не просто изменение прически. Это был жест. Сброс маски.
Шепот вокруг на мгновение стих. Они заметили.
Я захлопнула шкафчик с таким грохотом, что все вздрогнули, и пошла по коридору. Но теперь я шла не так, как раньше — сгорбившись, стараясь стать незаметной. Я выпрямила спину. Плечи расправила. И позволила волосам колыхаться на каждом шагу, чувствуя, как они касаются моей оголенной спины выше края той самой юбки.
Я знала, куда иду.
Лео сидел на подоконнике в дальнем конце коридора, уткнувшись в книгу. Он был моей единственной соломинкой в этом море дерьма. Невинной и хрупкой.
Я подошла к нему. Он поднял глаза, и они расширились от удивления. Он увидел не ту испуганную девочку с разбитыми коленками, а другую. Незнакомую.
— Лео, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо, без привычной дрожи. — Спасибо за записку. Это было... мило.
Я улыбнулась ему. Не искренне, нет. Это была фальшивая, тонкая улыбка. Улыбка, которую я видела на губах Хлои, когда она хотела кого-то в чем-то убедить.
Лео смутился, покраснел. —Э... да не за что... — он пробормотал, отводя взгляд от моих волос, от моей улыбки.
Я присела рядом с ним на подоконник, повернувшись к нему лицом, отрезав себя от остального коридора. Но я чувствовала на себе десятки глаз. И чувствовала его взгляд. Я знала, что он здесь, где-то рядом. И я знала, что он видит.
Я наклонилась к Лео, сделав вид, что смотрю в его книгу, позволив своим волосам создать иллюзию интимного пространства вокруг нас. —Что читаешь? — спросила я, позволив своему голосу стать чуть тише, чуть теплее.
Я не смотрела на Клинтона. Но вся моя суть была нацелена на него. Каждое мое движение, каждый смех, каждая покачивание волос — все это было для него. Посланием. «Смотри. Я не твоя жалкая вещь. У меня есть выбор».
И тут я увидела Хлою. Она стояла в окружении своих подружек и смотрела на нас с таким ледяным презрением, что казалось, воздух вокруг нее замерзает.
Я медленно подняла на нее глаза. И позволила улыбке на своих губах стать шире, увереннее. Я не сказала ни слова. Я просто посмотрела на нее — на ее идеальный макияж, ее новую сумочку, ее стайку подпевал — и я мягко положила руку на запястье Лео, делая вид, что указываю на что-то в книге.
Хлоя побледнела. Ее уверенность дала трещину. Она видела не жертву. Она видела соперницу. Красивую, внезапно уверенную в себе, с длинными шикарными волосами и вниманием парня, который был добр, пока она была занята игрой в королеву.
И тогда я почувствовала его.
Клинтон проходил мимо. Не смотря на нас. Но его плечи были напряжены, а взгляд, брошенный в нашу сторону, был быстрым, как удар кинжала — холодным и яростным. Он увидел. Увидел мою руку на другом. Увидел мои распущенные волосы. Увидел мою улыбку, предназначенную не ему.
Он не остановился. Он прошел мимо, но воздух позади него колыхнулся от сдерживаемой ярости.
Мое сердце бешено заколотилось. Страх и ликование смешались в одном коктейле. Я сделала это. Я вывела его из себя. Я заставила его посмотреть на меня по-настоящему. Не как на собственность, а как на женщину, которая может вызывать ревность.
Я мягко убрала руку с руки Лео. —Мне пора, — сказала я ему все той же теплой, фальшивой улыбкой. — Увидимся.
Я соскользнула с подоконника и пошла прочь, чувствуя, как мои волосы развеваются за моей спиной, как знамя. Шепот возобновился, но теперь в нем слышалась не только брезгливость, но и любопытство, и даже испуг.
Я не стала его жертвой. Я стала загадкой. Игрушкой, которая внезапно укусила хозяина за палец.
И самое сладкое было в том, что я знала — это только начало игры. Его игры. И теперь, наконец, моей.
Следующий урок должен был быть историей. Я шла по коридору, все еще чувствуя на губах след той уверенной, фальшивой улыбки, а в спине — жгучие взгляды. Воздух казался густым от напряжения. Я знала, что нарушила правила. Его правила. И за это придется платить.
Я свернула за угол, направляясь к кабинету, как вдруг из темного проема двери кладовки, всегда закрытой на сломанный замок, вырвалась тень.
Железная хватка вцепилась мне в руку выше локтя, больно, до кости, и резко рванула внутрь. Я вскрикнула от неожиданности и боли, но звук захлебнулся, когда дверь захлопнулась за моей спиной, погрузив все в абсолютную, густую тьму.
Пахло пылью, старой бумагой и чем-то резким — химикатами для уборки. Я ничего не видела, только чувствовала.
Его.
Он прижал меня к стеллажу, который болезненно впился в спину. Его тело, большое и напряженное от ярости, было моей клеткой. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу.
— Смелая, — его голос прозвучал прямо у моего уха, низкий, хриплый, полный сдерживаемой ярости. Он не кричал. Он шептал, и это было в тысячу раз страшнее. — Очень смелая, детка. Или очень, очень глупая.
Его свободная рука вцепилась мне в волосы, в те самые распущенные волосы, которые я использовала как оружие, и резко откинула мою голову назад. Боль пронзила кожу головы, слезы брызнули из глаз.
— Это для него? — он прошипел, и его губы коснулись моей шеи, не в поцелуе, а в жестоком, обещающем укусе. — Эти волосы? Эта улыбка? Эти глазки, которые ты для него делала?
Я попыталась вырваться, но он был неумолим. Его сила подавляла.
— Я... я не... — я попыталась что-то сказать, но слова застряли в пересохшем горле.
— Заткнись, — он рывком развернул меня к себе лицом. В кромешной тьме я почти не видела его черт, только чувствовала жар его тела и бешеный блеск глаз. — Ты думала, это сработает? Думала, я позволю тебе играть в эти игры? Смотреть на других? Позволить другим смотреть на тебя?
Его рука опустилась проникая мне под юбку, его пальцы ласкали мои мокрые трусики и он знал как я возбуждена.
— Ты моя, — его голос сорвался на низкий, животный рык. — Каждый твой вздох. Каждая мысль. Каждая улыбка. Они принадлежат мне. Ты поняла это? Или мне нужно это на тебе выжечь?
Он прижался ко мне всем телом, и я почувствовала его возбуждение — жесткое, опасное, такое же яростное, как и он сам. Это не было желанием. Это было наказанием. Способом утвердить власть, стереть следы любого другого влияния.
— Больше ни одного взгляда, — он приказал, и его слова были обжигающими. — Ни одной улыбки. Ни одного слова. Никому. Только мне. Только для меня.
Его губы грубо нашли мои в темноте. Это был не поцелуй. Это было клеймление. Жестокое, безжалостное, стирающее все остальное. Я пыталась отвернуться, но он держал меня мертвой хваткой.
Когда он отпустил меня, я дышала прерывисто, плача от боли, унижения и дикого, неконтролируемого возбуждения, которое предательски пульсировало внизу живота. Он был прав. Я вызвала его ярость. И часть меня жаждала ее.
Он отступил на шаг. В темноте послышался звук застежки-молнии.
— Теперь, — его голос прозвучал ледяно, уже без тени ярости, лишь с холодной, неумолимой решимостью. — Ты покажешь мне, кому ты принадлежишь. На колени.
Это не было предложением. Это был приговор. И я, вся дрожа, зная, что другого выхода нет, что я сама спровоцировала эту бурю, опустилась на колени на пыльный пол кладовки.
Он был моим наказанием и моим искуплением. И в этой грязной, темной кладовке, на коленях перед ним, я окончательно поняла — бежать невозможно. Да я и не хотела.
Звук расстегивающего ремня был как провести ногтем по школьной доске в классе. Он высунул свой толстый длинный член из трусов.. О боже как можно такое вообще прятать под такими джинсами. Он схватил меня за затылок я пыталась сопротивляться.
-Соси сука. — он заставил меня это сделать, его член был в моём рту он управлял моей головой с грубостью и резкостью. Слезы текли вместе с черной тушью с моих глаз. Я сосала его член со стыдом. Он смотрел на меня прерывисто дыша таким темным взглядом похоти и злостью. Его пальцы сжали мои волосы до боли что я тихо всхлипнула.
-Блять.— теплая соленая жидкость была у меня внутри, он вытащил член засовывая к себе трусы поправляя пряжку ремня. — Ты это проглотишь Присцилла, глотай. Живо.
У меня не было выбора с кривым зажмуренным лицом я проглотила его сперму. На его лице было удовлетворение.
-Хорошая девочка..