Часть девятая.
Тьма в кладовке была густой и сладкой, как деготь. Воздух звенел в ушах, а в горле стоял комок от слез и чего-то еще, солоноватого и запретного. Я сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стеллажу с какими-то жесткими папками. Колени были стерты в кровь о шероховатый бетон, а губы горели.
Я подняла дрожащую руку и провела пальцами по мокрым щекам. Подушечки прилипли к коже, а когда я отвела руку, они были испачканы черными размазанными кляксами. Тушь. Вся моя защита, мой жалкий макияж, был смыт слезами и его... вниманием. Я была обнажена до самой сути. Испачканная. Его.
А он стоял надо мной, застегивая ширинку. В скупом луче света, пробивавшемся из-под двери, он казался гигантской статуей, отлитой из теней и холодного мрамора. Его дыхание давно успокоилось, стало ровным и глубоким. Он поправил манжету на запястье, и этот простой, бытовой жест в такой момент казался верхом цинизма и абсолютной власти.
Он был сытым богом, удовлетворенным принесенной ему жертвой. На его лице не было ни злобы, ни усталости. Лишь холодное, безразличное спокойствие существа, получившего то, что оно хотело. Он посмотрел на меня сверху вниз, и его взгляд скользнул по моим размазанным слезам, по дрожащим рукам, по всей моей жалкой, разбитой фигуре.
В его глазах не было ни жалости, ни отвращения. Была лишь констатация факта. Факта того, что все идет так, как он задумал.
- Приведи себя в порядок, - произнес он голосом, не терпящим возражений. В его тоне не было даже отголоска недавней ярости. Только холодное спокойствие. - Через пять минут на уроке. Я проверю.
Он не стал помогать мне подняться. Не попытался утешить. Он просто развернулся, открыл дверь и вышел, впустив в кладовку полосу яркого, режущего глаза света из коридора. Дверь захлопнулась за ним, оставив меня одну в полумраке, пахнущем им, пылью и моим позором.
Я медленно поднялась, опираясь на стеллаж. Ноги подкашивались. Я посмотрела на свое отражение в стекле пожарного щита на стене. Из темноты на меня смотрело испуганное, перемазанное тушью лицо с огромными глазами. Лицо жертвы. Лицо той, кем я, казалось, стала.
Но глубоко внутри, под слоем стыда, страха и размазанной косметики, тлел крошечный, ядовитый уголек. Уголек того, что я сделала это. Я вызвала в нем бурю. Я заставила этого холодного бога почувствовать. Пусть это была ярость. Пусть это было желание унизить. Но это было что-то настоящее, жгучее, адресованное лично мне.
Я нашла в кармане смятые влажные салфетки и стала сдирать с лица черные следы. Каждое движение отдавалось болью в мышцах. Но я делала это механически, уже почти не чувствуя ничего, кроме оглушающей пустоты и странного, леденящего покоя.
Он проверял. Он будет проверять всегда. И я буду ждать его проверки. Потому что в этом аду была своя иерархия, свои правила. И его внимание, даже такое, было единственной валютой, имеющей ценность.
Я вышла из кладовки, стараясь идти прямо. По дороге к кабинету истории кто-то бросил на меня взгляд, полный любопытства и брезгливости. Но мне было уже все равно.
Я была его испачканной собственностью. И в этом был мой единственный статус.
---
Я вошла в класс истории, чувствуя, как все взгляды впиваются в меня. Воздух застыл на мгновение - все видели мои заплаканные, размазанные глаза, мои дрожащие руки, мой вообще-то-вид. Потом шепот, как ядовитый газ, начал расползаться по рядам.
Я не смотрела ни на кого. Я смотрела только на него.
Клинтон уже сидел на своем месте у окна, откинувшись на спинку стула. Он смотрел в окно, будто наблюдая за чем-то невероятно интересным за пределами школы. Его поза была расслабленной, почти скучающей. На его лице не было и тени того бешенства, что пылало в кладовке. Только холодное, отстраненное спокойствие.
Он услышал, как я вошла. Его взгляд медленно, лениво скользнул по мне. Он задержался на моем лице, на следах туши, на моих все еще влажных глазах. Никакой реакции. Ни укора, ни злорадства. Лишь легкое, почти незаметное движение брови - «Проверка пройдена».
Он снова отвернулся к окну, демонстративно показывая, что я больше не заслуживаю его внимания. Урок для него был окончен.
Я пробралась на свое место, чувствуя, как стул холоден подо мной. Учитель что-то говорил о древних войнах, но слова доносились как сквозь толщу воды. Все мое существо было приковано к его спине. К его абсолютному, всепоглощающему безразличию.
Это было хуже, чем любая ярость. Хуже, чем боль. Это было ледяное забвение.
Я машинально открыла тетрадь, пытаясь делать вид, что пишу. Но рука дрожала, и буквы плясали на странице. В голове стучало только одно: он взял то, что хотел, и отвернулся. Как от использованной салфетки.
Внезапно с задней парты прилетела бумажка. Она упала мне на колени. Я развернула ее дрожащими пальцами.
«Ну что, шлюха, получила по заслугам? Рожа вся в соплях. Красота.»
Чей-то почерк. Не Хлоин. Кто-то другой, кто решил, что теперь может меня пинать.
Я сжала бумажку в комок, чувствуя, как по щекам снова текут предательские слезы. Я быстро смахнула их, размазывая тушь еще сильнее.
И тут он пошевелился.
Клинтон, не поворачиваясь, протянул руку назад, через проход между партами. Его пальцы легли на мою парту. Он не смотрел на меня. Он смотрел вперед, на учителя. Но его указательный палец медленно постучал по деревянной столешнице. Один раз. Два. Три.
Затем его рука так же бесшумно исчезла.
Я замерла, сердце колотясь где-то в горле. Это был знак. Приказ. «Успокойся. Прекрати. Ты портишь картину».
И самое ужасное - это сработало. Мои слезы мгновенно высохли. Дрожь в руках утихла. Я выпрямила спину и уставилась в тетрадь, стараясь дышать ровнее. Я не смела расстроить его еще больше. Не смела показывать свою слабость, которая могла бы его разочаровать.
Он был моим богом, моим палачом и моим успокоительным. Одним движением пальца он мог довести до истерики или даровать иллюзию покоя.
Урок длился вечность. Когда прозвенел звонок, он вышел первым, не оглянувшись. Я сидела, боясь пошевелиться, пока класс не опустел.
Я подошла к зеркалу в женской уборной. Из него на меня смотрело испуганное существо с глазами панды и бледным, искаженным страхом лицом. Я достала влажную салфетку и стала стирать с лица следы его гнева и своих слез.
Рука дрожала. Но внутри была лишь ледяная, оглушающая пустота. Он оставил меня одну. С моим стыдом. С моим страхом. С моей зависимостью.
И я поняла, что это и есть самое страшное наказание. Не его ярость, а его уход. И я готова была на все, даже на самое унизительное, лишь бы он никогда не отворачивался окончательно.
Я вышла из уборной. Коридор был пуст. Но я знала, что он где-то рядом. Следит. Оценивает. Ждет следующего повода.
И я ждала его тоже.
---
День тянулся, как густой, мутный сироп. Каждый урок был похож на предыдущий: я сидела, стараясь быть невидимкой, в то время как шепот и насмешки витали вокруг меня, словно ядовитый туман. Но теперь они отскакивали от меня, не задевая. Весь мой мир сузился до одного человека. До его взгляда. До его молчания.
Он игнорировал меня. Полностью и абсолютно. На переменах он стоял со своей бандой, его спина была обращена ко мне. На уроках он смотрел в окно или на учителя, ни разу не повернув голову в мою сторону. Это было хуже, чем любая жестокость в кладовке. Та была жаркой, яростной, живой. Это было ледяное забвение. Я стала пустым местом. Призраком.
К концу дня я уже почти не чувствовала своего тела. Я двигалась на автопилоте, собирая вещи, выходя из класса. В голове стучала только одна мысль: Он отвернулся. Окончательно. Я надоела. Я не справилась.
Я вышла из школы и остановилась на ступеньках, глотая холодный воздух. Куда идти? Домой? В ту пустую комнату, где пахло им и моим стыдом?
Внезапно знакомый низкий рокот прорезал воздух. Его черная машина медленно подъехала к тротуару и остановилась прямо передо мной. Пассажирское стекло беззвучно опустилось.
Он сидел за рулем, не глядя на меня, уставившись прямо перед собой. Его профиль был резким и непроницаемым.
- Садись, - произнес он ровным, лишенным эмоций тоном. Это не было приглашением. Это был приказ.
Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло. Он не уехал. Он ждал.
Я молча открыла дверь и села на пассажирское сиденье. Салон пахло им, кожей и дорогим кофе. Он тронулся с места, и мы поехали, не говоря ни слова.
Он вел машину спокойно, уверенно, его руки лежали на руле расслабленно. Он не смотрел на меня. Казалось, он просто везет некий груз.
Мы ехали не в сторону моего дома. Мы выехали на пустынную загородную дорогу, ведущую к старому карьеру. Туда, где все началось.
Он заглушил мотор на той самой смотровой площадке. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего двигателя и биением моего сердца.
Он повернулся ко мне. Его глаза, наконец, устремились на меня. В них не было ни гнева, ни удовольствия. Лишь глубокая, всепоглощающая серьезность.
- Ты думала, это игра? - спросил он тихо. Его голос был низким и вибрировал в тесном пространстве салона. - Что ты можешь вызвать мою ревность, как какая-то глупая школьница, и все останется по-прежнему?
Я опустила глаза, чувствуя, как снова накатывают слезы. Но я сжала кулаки, не позволяя им выйти.
- Нет, - прошептала я.
- Нет, - повторил он. - Это не игра. Это твоя жизнь теперь. И моя. И у меня нет времени на детские обиды и выяснения отношений. Он наклонился ко мне, и его взгляд стал пронзительным, почти физически ощутимым. - Ты либо со мной. Либо нет. Выбирай. Сейчас. Окончательно.
Он не требовал ответа. Он ждал. Его терпение было страшнее любого крика.
Я посмотрела на него - на его холодное, прекрасное лицо, на глаза, в которых горела та самая тьма, что манила и пугала меня с самого начала. Он был моей болезнью, моей тюрьмой и единственной правдой в этом лживом мире.
Я сделала глубокий вдох.
- Я с тобой, - выдохнула я, и в этих словах не было ни страха, ни покорности. Была лишь усталая, окончательная правда.
На его губах тронулось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Не торжествующую. Признающую.
- Хорошо, - сказал он просто. - Тогда запомни. Твое место - рядом со мной. Не впереди, не сзади. Рядом. Ты делишь со мной все. Власть. Страх. Ненависть. И все, что между этим. Он провел пальцем по моей щеке, смахивая несуществующую слезу. - А теперь хватит реветь. Ты мне нужна сильной.
Он завел мотор и повернул машину обратно к городу. Мы ехали молча, но тишина между нами теперь была другой. Она была договором.
Он привез меня к моему дому. Перед тем как я вышла, он положил руку на мою, лежавшую на коленях.
- Завтра, - сказал он. - Встречаемся утром. Не опаздывай.
Я кивнула и вышла из машины. Она уехала, не дожидаясь, пока я зайду в дом.
Я стояла на крыльце и смотрела вслед исчезающим красным огням. Во мне не было ни радости, ни облегчения. Был лишь холодный, тяжелый покой от того, что выбор сделан. Биться больше не было нужно.
Я была его. Окончательно и навсегда. И впервые за долгое время я почувствовала не страх, а странную, извращенную уверенность. У меня было место. Оно было рядом с ним. И оно было единственным, где я могла чувствовать себя живой.
---
Дверь захлопнулась за мной, отсекая мир с его низким рокотом уходящего мотора. В прихожей пахло привычной бедностью - вареной картошкой, дешевым освежителем воздуха и старой пылью. Я прислонилась спиной к дереву, пытаясь перевести дух, поймать в груди тот ледяной покой, что подарил мне Клинтон. Не получалось. В висках все еще стучала кровь.
- Присцилла?
Голос отца прозвучал из гостиной, тихий и усталый. Я вздрогнула, выпрямилась, инстинктивно потянув полы своего старого пальто, чтобы скрыть наряд.
Он стоял в дверном проеме, в своих потрепанных рабочих штанах и растянутой футболке. В руке он держал газету, но его взгляд был прикован не к ней. Он смотрел на меня. И в его глазах не было обычной усталой теплоты. Там было что-то острое, настороженное.
- Это... кто это был? - спросил он, и его голос прозвучал чуть громче, с новой, непривычной ноткой. - В той машине?
Воздух вылетел из моих легких. Он видел. Он стоял у окна и видел, как я вышла из черной иномарки, как она уехала.
- Одноклассник, - быстро выпалила я, опуская глаза, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. - Просто подвез.
- Одноклассник? - отец сделал шаг вперед. Его взгляд стал пристальным, вопрошающим. Он видел больше, чем я хотела. Он всегда видел. - нас В школах на таких машинах не разъезжают. И одноклассники... Он запнулся, ища слова. - Так не смотрят на девочек.
Он снова посмотрел на меня, и на этот раз его взгляд скользнул вниз, зацепившись за край моей юбки, выглядывающей из-под подола пальто. За тонкую полоску кружева на чулке, которую я не успела скрыть.
Его лицо изменилось. Усталость сменилась холодной, растущей тревогой. Он опустил газету.
- Что это на тебе? - его голос стал тише, но в нем появилась стальная твердость. - Покажи.
- Пап, это просто... - я попыталась отступить к лестнице, но он перекрыл мне путь.
- Я сказал, покажи! - это прозвучало уже как окрик, полный неподдельного страха.
Его рука дрогнула, и он резким движением схватил полы моего пальто и раздвинул их.
Наступила мертвая тишина.
Он смотрел на мою короткую кожаную юбку, на чулки с кружевами, на мои ноги в изящных лодочках, которые я надела утром для Клинтона. Он смотрел на белую блузку, на которую теперь падал свет из гостиной, и, казалось, не верил своим глазам. Его взгляд поднялся на мое лицо, на размазанную тушь, на следы его пальцев на моей коже, которые, казалось, были видны только нам двоим.
Его собственное лицо побледнело. Губы плотно сжались. В его глазах читался не гнев. Ужас. Чистый, неподдельный ужас отца, который видит, что его ребенок скатывается в пропасть.
- Боже правый, Присцилла... - он выдохнул, и его рука, все еще держащая полы моего пальто, задрожала. - Во что ты себя превратила? Кто этот... этот парень? Что он с тобой сделал?
Он видел не просто вызывающую одежду. Он видел метку. Понимал, что такая перемена, такой стиль - не просто бунт. Это знак принадлежности. И он знал, что тому, кто ее нанес, нет дела до школьных условностей.
Я не могла ответить. Слова застряли в горле комом стыда и отчаяния. Я могла только стоять, опустив голову, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь, видя все - и унижение в кладовке, и странную гордость от того, что я теперь его.
Отец медленно отпустил мое пальто, будто оно было чем-то заразным. Он отступил на шаг, и в его глазах было что-то сломленное.
- Иди в свою комнату, - прошептал он, и его голос сорвался. - И смой с себя... все это. Пока твоя мать не увидела.
Он повернулся и ушел в гостиную, оставив меня одну в прихожей. Его плечи были сгорблены, как под невыносимой тяжестью.
Я стояла, слушая, как он тяжело опускается в кресло, как затихает в доме каждый звук. Воздух был наполнен его молчаливым осуждением и моим немым стыдом.
Я проиграла. Я думала, что мой главный враг - Хлоя или школьные сплетни. Но настоящая битва была здесь. И я только что получила первое ранение. И самое страшное было в том, что я знала - чтобы остаться с Клинтоном, мне придется нанести своему отцу еще много таких ран. И принимать его боль как неизбежную плату.
Я молча, как призрак, поднялась по скрипучей лестнице. Каждая ступенька отдавалась в висках эхом отцовского взгляда, полного ужаса и боли. Я зашла в свою комнату и закрыла дверь, не запирая ее - будто это могло что-то изменить.
Я не стала сразу «смывать с себя все это», как он просил. Я подошла к зеркалу и снова посмотрела на свое отражение. На размазанную тушь, на короткую юбку, на чулки. Теперь я видела это его глазами. И глазами всей той нормальной, правильной жизни, которая осталась где-то там, далеко.
Это было похоронно.
Внизу было тихо. Слишком тихо. Не было слышно ни шагов, ни голоса отца, ни даже скрипа его кресла. Эта тишина была громче любого крика. Она была тишиной разрушенного доверия. Тишиной, в которой он перематывал в голове все последние дни, складывая пазл из моего странного поведения, поздних возвращений, испуганного взгляда и вот этого - этого наряда, кричащего о том, что его маленькая девочка стала чьей-то еще.
Я медленно сняла с себя одежду - сначала пальто, потом блузку, юбку, чулки. Каждый предмет падал на пол с тихим, обвиняющим шорохом. Я надела свои старые, растянутые спортивные штаны и мешковатый свитер. Спрятала тело, которое теперь принадлежало не только мне.
Но спрятать выражение лица было невозможно. Вину. Стыд. И то странное, непоколебимое принятие, которое поселилось внутри после слов Клинтона: «Ты либо со мной. Либо нет».
Я вышла из комнаты. Отец сидел на кухне за столом, уставившись в пустоту. Перед ним стояла кружка с чаем. Он не смотрел на меня. Он словно окаменел.
- Пап... - мой голос прозвучал хрипо.
- Кто он? - перебил он меня, все так же глядя в стену. Его голос был плоским, выгоревшим. - Я требую знать. Кто этот парень?
Я опустила глаза. Я не могла сказать ему. Не могла произнести имя Клинтон вслух здесь, на этой кухне, пахнущей бедностью и простотой. Это было бы кощунством. Как впустить в дом дикого зверя.
- Он... из школы, - сказала я, сжимая пальцы в кулаки.
Отец медленно покачал головой. -Не ври мне, Присцилла. Пожалуйста. Не сейчас. Он наконец повернулся ко мне. Его глаза были красными. - Он тебя... он тебя заставляет? Шантажирует? Скажи мне. Я разберусь. Я его найду, я...
Он не договорил. Он понял, что его угрозы - жалкий треп перед тем, что он увидел в той машине, в моей одежде, в моих глазах. Он был простым рабочим. А Клинтон... Клинтон был силой природы. Стихией, против которой нельзя «разобраться».
- Нет, - прошептала я, и это была самая горькая правда. - Он не заставляет.
Тишина повисла снова, еще более тяжелая и невыносимая. В его глазах читалось полное непонимание. Он не мог сложить в голове свою скромную, тихую дочь и того, кто стоял за этим преображением.
- Почему? - спросил он, и в его голосе прозвучала настоящая, детская растерянность. - Зачем тебе это? Почему ты... почему ты это сделала с собой?
Как я могла объяснить ему? Что это не было «с собой». Это было единственным способом стать собой. Что в объятиях этого монстра я чувствовала себя более живой, чем за все годы в этой убогой, безопасной нормальности. Что его власть была единственной правдой в этом мире лжи.
Я не ответила. Я просто стояла, смотря в пол, чувствуя, как пропасть между нами растет с каждой секундой.
Отец тяжело вздохнул и поднялся. -Ложись спать, - сказал он безразлично. - И... я не хочу видеть его у нашего дома. Никогда. Понятно?
Он прошел мимо меня, не дотрагиваясь, не глядя, и ушел в свою комнату. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я осталась одна на кухне. В тишине. В одиночестве. С чувством, что только что потеряла что-то очень важное, что уже никогда не смогу вернуть.
Я погасила свет и поднялась к себе. В кармане штанов завибрировал телефон. Одно сообщение.
@burning_gh0st: Жду завтра. Не подведи.
Я сжала телефон в руке, чувствуя, как по щеке катится единственная, горячая слеза. Он ждал. Ему было все равно на слезы моего отца, на мой разрывающийся надвое мир. Ему было нужно только одно - чтобы я не подвела.
И я знала, что не подведу. Потому что его мир, жестокий и простой, был теперь единственным, где я могла дышать. Даже если это дыхание было похоже на предсмертный хрип.