Часть десятая.
---
Пятница началась с неестественной тишины. Я проснулась до рассвета, еще до того, как первые лучи солнца коснулись мокрых крыш Блэкстон-Фоллз. Воздух в комнате был холодным и спертым, словно в нем до сих пор висел тяжелый осадок вчерашнего разговора с отцом.
Я не стала надевать ничего из «того». Черная мини-юбка и чулки лежали на дне шкафа, как улика. Вместо этого я надела простые черные брюки и мамину старую шелковую блузку темного цвета, почти черного. Она была немного велика, пахла лавандой и чем-то чужим, взрослым. Это был не мой стиль. Это был камуфляж. Попытка слиться с тенями, стать незаметной, неброской, той, кем я была раньше.
Я стояла перед зеркалом и смотрела на свое бледное, отрешенное лицо. Потом взяла в руки плойку для волос. Обычно я сушила их кое-как, торопясь в школу. Сегодня я медленно, с почти ритуальной тщательностью, начала накручивать прядь за прядью. Кудри - еще одна маска. Маска старательной, ухоженной девочки, которая заботится о себе. Маска нормальности.
Спускаясь вниз, я услышала непривычные звуки. Не только мамину возню на кухне, но и низкий, усталый голос отца. У него был выходной. Это означало, что ему некуда было деться от меня. От нас.
На кухне пахло жареной яичницей и напряжением, густым, как масло на сковороде. Мама стояла у плиты, ее спина была неестественно прямой. Отец сидел за столом, уставившись в свою пустую тарелку. Он не смотрел на меня, когда я вошла.
- Доброе утро, - тихо сказала я, подходя к раковине, чтобы налить себе воды.
Мама обернулась. Ее взгляд скользнул по моим нарядным кудрям, по маминой же блузке, и в ее глазах мелькнуло что-то сложное - одобрение? Облегчение? Она, казалось, не видела подвоха.
- Присаживайся, солнышко, почти готово, - ее голос прозвучал слишком бодро, слишком неестественно.
Я села напротив отца. Он медленно поднял на меня глаза. Они были уставшими, с красными прожилками. Он смотрел не на кудри, не на блузку. Он смотрел сквозь все это, прямо в меня. И в его взгляде не было ни гнева, ни упреков. Была лишь глубокая, бездонная печаль и вопрос, на который он боялся услышать ответ.
Он видел. Он видел, что все это - спектакль. Что под этой маской старательной дочки скрывается кто-то совсем другой.
Мама поставила перед нами тарелки с яичницей. Мы ели молча. Звук вилок о фарфор казался оглушительно громким.
- Как планы на день? - наконец, нарушила тишину мама, обращаясь ко мне с натянутой улыбкой.
- Учеба, - автоматически ответила я, глядя в свою тарелку. - Потом...может быть , погулять немного.
Отец резко отодвинул свой стул. Он не доел. Он встал и, не глядя на нас, вышел из кухни. Его молчание было громче любого крика.
Мама вздохнула и потерла виски. -Он волнуется за тебя, понимаешь ли, - сказала она тихо, больше для себя, чем для меня. - Эти времена... они трудные для всех нас.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Я чувствовала себя последней предательницей. Они боролись за выживание, пытались сохранить хоть каплю нормальности, а я в это время продавала душу первому встречному монстру в обмен на острые ощущения.
Я помыла свою тарелку и пошла собираться. Проходя мимо гостиной, я увидела отца. Он сидел в своем кресле, уставившись в замерзшее окно, и сжимал в руках свою рабочую куртку, как будто ища в ней утешения.
Я вышла из дома, не попрощавшись. Холодный воздух обжег легкие. Я шла к школе, и каждым шагом чувствовала, как тяжелый, виноватый камень на душе становится все больше. Мои красивые кудри казались мне теперь не маской, а насмешкой. Парикмахерским шедевром на голове у лгуньи и предательницы.
Я обернулась на последнем повороте. Наш убогий домик казался таким маленьким и беззащитным. А в его окне угадывалась одинокая, сгорбленная фигура отца.
Он все еще смотрел мне вслед.
И я знала, что сегодня вечером мне снова придется выбирать. И я знала, какой выбор я сделаю. И это знание отравляло все внутри, превращая самый обычный пятничный день в самую страшную пытку.
---
Весь учебный день прошел в густом, тревожном тумане. Я сидела на уроках, не слыша ни слова, чувствуя на себе тяжелые взгляды одноклассников и ледяное безразличие Клинтона. Он не смотрел на меня, не подходил, не подавал никаких знаков. Казалось, вчерашний разговор в машине и его властное «Жду завтра» были лишь игрой, очередным испытанием на прочность.
Когда последний звонок наконец прозвенел, я почувствовала не облегчение, а новую волну тревоги. Что, если он не приедет? Что, если я ему надоела? Что, если вчерашнее мое «Я с тобой» оказалось недостаточно убедительным?
Я медленно собрала вещи, тяну время, пока класс не опустел. Хлоя и ее свита прошли мимо, бросив на меня насмешливые взгляды, но их уколы почти не задевали. Весь мой мир сжался до одного вопроса: приедет ли он?
Я вышла из школы. Воздух был холодным и колючим. Обычные ученики толпились у автобусной остановки, смеялись, строили планы на выходные. Я отошла в сторону, прислонившись к холодной кирпичной стене, и стала ждать. Минута. Пять. Десять.
Сердце медленно погружалось в пучину леденящего разочарования. Он не приедет. Он бросил меня. Оставил одну с этим стыдом, с этой пустотой, с этим невыносимым чувством ненужности.
И тогда я услышала его. Сначала - низкий, бархатный рокот мотора, такой знакомый и такой чуждый для этого места. Потом из-за поворота медленно, словно хищник, высматривающий добычу, выплыла его черная машина.
Он не подъехал к общей толпе. Он остановился поодаль, на почтительном расстоянии, словно давая мне выбор. Стекло со стороны пассажира было опущено. Я не видела его лица в темноте салона, но чувствовала на себе тяжесть его взгляда.
Вся толпа у автобусной остановки замерла. Разговоры стихли. Все смотрели сначала на машину, потом на меня. Я слышала сдавленный вздох Хлои, полный зависти и бессильной злобы.
Я сделала шаг. Потом другой. Ноги были ватными. Я шла по мостовой, чувствуя, как десятки пар глаз прожигают мне спину. Я дошла до машины, дрожащей рукой потянулась за ручку двери...
И тут из-за моей спины раздался резкий, знакомый голос.
- Присцилла!
Я обернулась, и у меня похолодело внутри. На пороге школы стоял отец. Он должен был быть дома с мамой. Но он был здесь. Он видел. Видел машину. Видел меня, идущую к ней.
Его лицо было бледным от гнева и страха. Он быстро зашагал ко мне, его рабочая куртка развевалась на ветру.
- Присцилла, немедленно домой! - его голос гремел, привлекая всеобщее внимание. - Я запрещаю тебе подходить к этой машине! Ты слышишь меня?
Я замерла, разрываясь между двумя безднами. С одной стороны - отец, его боль, его страх, вся та жизнь, что была до Клинтона. С другой - темный салон машины, обещание той адской, порочной свободы, без которой я уже не могла дышать.
Дверь машины со стороны водителя открылась. Клинтон вышел. Он был в своей черной косухе, руки засунуты в карманы джинсов. Он не выглядел злым. Он выглядел холодно-любопытным, как ученый, наблюдающий за интересным экспериментом.
Он медленно обошел капот и встал между мной и отцом, спиной ко мне, лицом к нему.
- Проблема? - спросил он тихо. Его голос был спокоен, но в нем вибрировала стальная угроза.
Отец остановился в двух шагах, сжав кулаки. Он был меньше Клинтона, проще, слабее. Но в его глазах горел огнь отцовской ярости.
- Отстань от моей дочери, - прошипел он. - Убирайся отсюда, пока я полицию не вызвал.
Клинтон усмехнулся - коротко, беззвучно. -Она сама решает, с кем ей уезжать, - парировал он. - Не так ли, Присцилла?
Он не оборачивался. Он просто бросил этот вопрос за спину, зная, что все слышат. Зная, что это мой выбор. Публичный. Окончательный.
Я смотрела на спину отца, на его сгорбленные плечи, на седину у висков, которой раньше не замечала. Я видела, как он дрожит от беспомощной ярости. И я видела спину Клинтона - широкую, непробиваемую, обещающую защиту от всего, включая мою же собственную боль.
Я сделала шаг вперед. Не к отцу. К Клинтону. Я мягко положила руку ему на спину, чувствуя под пальцами жесткую кожу его куртки.
- Пап, я... я поеду, - выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. - Не волнуйся.
Лицо отца исказилось от боли и непонимания. Он отступил на шаг, будто я ударила его. -Присцилла... - это было уже не приказание, а стон. Мольба.
Но я уже открыла дверь и села в машину. Я не смотрела на него больше. Я не могла.
Клинтон секунду постоял, глядя на моего отца с холодным, почти презрительным удовлетворением, развернулся и сел за руль. Он резко тронулся с места, и мы рванули вперед, оставляя позади моего отца, стоящего посреди улицы с опущенными руками, и толпу остолбеневших одноклассников.
В салоне пахло дорогим одеколоном и властью. Он не смотрел на меня. Он смотрел на дорогу. Но его рука легла мне на колено - тяжело, уверенно, по-хозяйски.
- Молодец, - произнес он без всякой эмоции. - Ты сделала правильный выбор.
Я смотрела в боковое стекло, по которому струились слезы - на этот раз тихие, безудержные. Я только что публично отреклась от своего отца. От всего, что было дорого и свято. Ради него.
И самое страшное было в том, что в глубине души, под пластом стыда и горя, я чувствовала облегчение. Потому что выбор был сделан. Биться больше не было нужно.
Я была его. Совершенно и безвозвратно. И теперь мне некуда было отступать.
---
Машина Клинтона рванула с места, оставив за спиной жалкую сцену с моим отцом и остолбеневшими одноклассниками. Слезы текли по моим щекам беззвучно, оставляя соленые дорожки на коже. Я не вытирала их. Я просто смотрела в боковое стекло на убогие домики Блэкстон-Фоллз, которые сменялись редкими, чахлыми деревьями, а затем и густой, непроглядной стеной Леса Теней.
Клинтон не говорил ни слова. Его рука лежала на моем колене, тяжелая и властная, напоминая о цене моего «правильного выбора». Мы ехали по узкой, разбитой дороге, которая вилась меж вековых сосен и елей, словно вела в другое измерение. Свет быстро угасал, и лес погружался в глубокие, зловещие сумерки.
И тогда сквозь деревья я увидела его. Дом.
Он стоял на окраине леса, огромный, темный, слегка винтажный особняк из темного кирпича, поросший плющом. Он не выглядел заброшенным, но в нем чувствовалась заброшенная, мрачная grandeur. Высокие узкие окна, некоторые из них были освещены изнутри тусклым, желтоватым светом. Крутая черепичная крыша, массивная дубовая дверь с черной фурнитурой. Это было не жилище. Это было логово.
Клинтон свернул на заросшую колею, ведущую к дому, и остановил машину перед парадным входом. Он выключил двигатель, и в наступившей тишине я услышала отдаленный, приглушенный ритм басов - отзвуки музыки, доносящиеся изнутри.
- Выходи, - коротко бросил он, выходя из машины.
Я последовала за ним, мои ноги подкашивались. Воздух здесь был другим - холодным, влажным, пахнущим хвоей, damp earth и чем-то еще, сладковатым и запретным. Он открыл тяжелую дверь без ключа, и нас окутал грохочущий вал музыки, смеха и густого, дымного воздуха.
Внутри было... не то, что я ожидала. Не обшарпанные стены и пустые комнаты. Высокий холл с потертым паркетом и темными дубовыми панелями на стенах был залит тусклым светом от массивной люстры, завернутой в черную ткань. Повсюду толпились люди - его банда, ребята постарше, какие-то девушки с вызывающим макияжем и в слишком откровенных нарядах. В воздухе витал запах дешевого пива, дорогого дыма и пота.
Все обернулись, когда мы вошли. Разговоры на секунду стихли. На нас смотрели десятки глаз - любопытных, оценивающих, завистливых.
Клинтон не обратил на это внимания. Он взял меня за руку - и повел через толпу. Люди расступались перед ним, как Красное море, кивая и что-то говоря, но он не отвечал, его лицо было каменной маской.
Он провел меня через весь грохочущий дом, мимо танцующих тел, мимо парочек, целующихся в темных углах, мимо комнаты, где шла оживленная игра в карты на деньги. Повсюду стояли следы разрухи и бурной жизни - пустые бутылки, пепел на полу, постеры с рок-группами на стенах.
Наконец, он открыл дверь в небольшой кабинет в глубине дома и втолкнул меня внутрь, закрыв дверь за собой. Звук музыки сразу стал приглушеннее. Здесь пахло старыми книгами, кожей и им.
- Жди здесь, - приказал он, его глаза блестели в полумраке. - Никуда не уходи. Ни с кем не говори. Поняла?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел, оставив меня одну.
Я стояла посреди комнаты, дрожа, и прислушивалась к гулу вечеринки за дверью. Это был его мир. Полный хаоса, свободы и опасности. И он привез меня сюда. Не спрятал. Показал.
Через некоторое время дверь снова открылась. Вошел Клинтон с двумя бутылками пива в руках. Он протянул одну мне.
- Пей, - сказал он просто. - Ты теперь часть этого.
Я взяла бутылку ледяными пальцами. Она была тяжелой и чужой. Он пристально смотрел на меня, ожидая.
Я сделала глоток. Горькая, холодная жидкость обожгла горло. Я закашлялась.
Уголок его рта дрогнул. -Привыкнешь, - произнес он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее... одобрение?
Он шагнул ко мне, отнял бутылку и поставил ее на стол. Потом взял мое лицо в свои руки. Его пальцы были холодными от бутылки.
- Теперь ты здесь, - прошептал он, и его дыхание пахло хмелем и мятой. - Это твой дом теперь. Ты будешь делать то, что я скажу. Когда я скажу. И никто не тронет тебя. Никто.
Его слова были не угрозой. Они были... посвящением. Принятием в свое племя. В свой хаос.
Снаружи гремела музыка, смеялись люди, рушились жизни. А в этой маленькой комнате, в его ледяных руках, я нашла то, чего так отчаянно искала - абсолютную, всепоглощающую принадлежность. Даже если это было падением в самую бездну. Это была моя бездна.
И я была готова в ней остаться.
...
Клинтон
Гаражный свет мерцал, как нервный тик. Я закинул Присцилле черную балаклаву. Ткань шершавая, пахнет бензином и чужим потом. -Надевaй, - бросаю я, и голос - не мой, чужая гайка, сорванная с резьбы. - Лица здесь никому не нужны. Только дело.
Она молча берет, пальцы чуть дрожат. Не от страха. Нет. От того же чертова тока, что и у нас. От предвкушения запретного. Я видел этот блеск в ее глазах с того момента, как Крис, ухмыляясь, бросил на стол схему ювелирного на выезде. Лакомый кусок. Без серьезной охраны. Детская забава для таких, как мы.
Крис уже завел свой мотор. Звук рвет тишину, как клыками. Он кричит нам что-то, но слова тонут в реве. Только видно по глазам - они горят лихорадочным огнем. Он ждал этого. Ждал, чтобы проверить ее. Проверить меня.
Аарон молча кивает, надевая перчатки. Его массивная фигура на мотоцикле кажется нелепой и оттого еще более устрашающей. Он - Наша грубая сила.
Я завожу свою машину. Вибрация проходит по рулю прямо в грудь, выбивая тот самый ритм - ритм перед прыжком. Оглядываюсь на Присциллу. Она вцепилась в меня. Через куртку чувствую, как бьется ее сердце. Часто-часто..
- Держись крепче! - рычу я, и мы вырываемся из гаража в спящий город.
Ветер бьет в лицо, свистит в ушах. Фонари мелькают, как желтые глаза. Мы - призраки, тени, несущиеся по асфальту. Я жму на газ, вжимаюсь в повороты. Сзади - ее руки, вцепившиеся в меня мертвой хваткой. И ее дыхание у моего затылка. Ровное. Слишком ровное. Она не кричит. Не закрывает глаза.
За окраиной темнота становится абсолютной. Только наши фары режут ночь. Цель - одинокая коробка с вывеской «Золотой». Тусклый свет внутри - ночная подсветка.
Гаснем двигатели. Тишина обрушивается оглушительной волной. Слышно, как Крис щелкает зажигалкой. Слышно, как Аарон снимает с мотоцикла - монтировку с обмотанной изолентой.
Я срываю с себя балаклаву, смотрю на Присциллу. -Останешься здесь. Смотри за дорогой. Свисти, если что. Это не предложение.Приказ.
Но она качает головой. Ее глаза в лунном свете - два огромных черных омута. -Я с вами.
Крис хрипло смеется. -Ну что, Клинтон? Берешь с собой сучку на дело?
Я стискиваю зубы. Ненавижу его в такие моменты. Ненавижу себя. Но назад пути нет.
- Иди между мной и Аароном. Ни звука. Поняла?
Она кивает.
Все происходит за секунды. Аарон - у двери. Один точный, сокрушительный удар монтировкой. Дребезжание стекла. Тревога воет, режет тишину, как ножом. Но мы знаем - у нас есть минуты, пока приедут эти копы.
Врываемся внутрь. Воздух пахнет кожей и чем-то химическим. Витрины блестят хладнокровным, мертвым блеском. Крис бьет кулаком в стекло, хватает горсть колец, серег, сгребает все в мешок. Он дикий, жадный, опьяненный моментом.
Аарон методично, как танк, давит все, что попадается под руку. Слышен хруст, звон.
Я у витрины с часами. Дышу тяжело. И вижу ее. Присциллу. Она замерла посреди этого хаоса. Не грабит. Не ломает. Она смотрит. На Криса, с его перекошенным от жадности лицом. На Аарона, этого безмолвного великана, крушащего все вокруг. На меня.
И я вижу, как ее глаза медленно расширяются. Не от страха. Нет. От ужаса. От осознания. Она видит не романтику бунта. Она видит грязь. Видит алчность. Видит насилие. Настоящее. Без прикрас.
Крис тычет ей в руки какую-то цепочку. -Держи, твоя доля, принцесса! Окунись с головой!
Она смотрит на безделушку в своей ладони, как на ядовитую змею. Ее лицо белеет даже в полумраке.
Сирены. Далекие, но уже близкие. Лай собак.
- Валим! - ору я.
Мы вылетаем назад, в ночь. За спиной - воющая тревога, битое стекло, следы нашего вандализма. Заправляем добычу в седельные сумки.
Я завожу мотоцикл. Оглядываюсь на Присциллу. Она не смотрит на меня. Она смотрит назад, на тот самый магазин, на свет фар приближающихся машин. Ее пальцы вцепились в мои плечи, но теперь это не объятие. Это цепкая хватка утопающего, который понял, что его тянет на дно.
Мы мчимся обратно. Ветер уже не свобода. Он ледяной. Он смывает с нас адреналин, оставляя только запах страха и вины.
В гараже, при свете той же лампочки, Крис вываливает добычу на стол. Золото и камни блестят грязно.
- Ну что, красотка? - он тычет пальцем в кучу. - Понравилось? Теперь ты с нами. По уши.
Она молчит. Просто стоит, вся сжавшись, и смотрит на свои руки.
Аарон молча кидает ей пачку салфеток. Стереть отпечатки. Стереть улики. Стереть себя.
Я подхожу к ней. Мое отражение в ее глазах - чужое. Перекошенное. Жесткое. -Ну? - мой голос хриплый. - Во что ты ввязалась, Присцилла? Вот он я. Вот оно. Все еще хочешь быть со мной?
Она поднимает на меня глаза. И в них нет того света, что был раньше. Там пустота. И ужас. Бездонный, леденящий ужас.
Она не отвечает. Просто отшатывается от меня. На один шаг. Всего один. Но это расстояние между нами стало вдруг больше, чем вся эта ночь.
Адреналин сменился свинцовой тяжестью
Тишина в гараже стала густой, липкой, как смола. Золото на столе блестело тускло, будто впитав в себя весь свет лампочки и всю грязь с наших рук. Оно не сверкало. Оно лежало мертвым грузом.
Присцилла все смотрела на свои руки. Чистые. Но она видела на них то, что не смоешь никакой водой. Ее молчание давило сильнее, чем вой сирен там, за спиной.
Крис фыркнул, поддел пальцем массивную цепь. -Что с ней? Воздуха глотнула? - Он бросил цепь обратно в кучу с металлическим лязгом. - Размякла. А думала, грабеж - это как в кино? Под музыку, с улыбкой?
Я шагнул к нему, грудью вперед. -Заткнись, Крис. Голос прозвучал низко,по-звериному. Но это был не рык. Это был стон. Угроза, из которой выбили весь воздух.
Он поднял руки в капитуляции и ухмыльнулся, но в его глазах мелькнуло понимание. Он видел. Он видел, что игра пошла не по плану. Что я не просто привел девчонку на дело. Я привел ее на нашу личную звериное тьмой логово и теперь смотрю, как ее заковывают в кандалы.
Аарон молча убрал монтировку. Его тяжелый взгляд скользнул по Присцилле, потом по мне. Он все понял без слов. Он всегда все понимал.
- Дело сделано. Делить будем завтра, - пробурчал он, отворачиваясь. Ему было противно. Не от грабежа. От этой сцены. От этой щемящей тишины, в которой рушилось что-то хрупкое, чего он никогда не понимал, но, кажется, уважал.
Крис напоследок швырнул в нашу сторону: -Разберись со своей цыпочкой, Клинтон. Или она нас всех сдаст, когда придет в себя.
Дверь гаража захлопнулась за ними. Остались только мы двое. И эта мертвая добыча на столе. И этот запах страха, который теперь исходил от нее.
Я повернулся к ней. Сердце колотилось где-то в горле, глотая слова. -Ну? - снова выдавил я. Это было все, на что я был способен. Один и тот же тупой, животный вопрос.
Она медленно подняла на меня глаза. И я увидел. Не слезы. Нет. Слез бы я не испугался. Я увидел лед. Глубокий, бездонный лед разочарования и ужаса.
- Ты... - ее голос был шепотом, но он резал, как осколок стекла. - Ты сказал, мы просто прокатимся. Просто почувствуем скорость.
- Я соврал! - вырвалось у меня, и я ударил кулаком по столешнице. Золото звякнуло,одно кольцо покатилось по полу. - Добро пожаловать в мой мир, Присцилла! В настоящий! Не тот, что ты себе в голове придумала, с темным принцем из сказки! Здесь воруют! Ломают! Пачкаются! Так было всегда!
Она покачала головой, отступая еще на шаг. Ее спина уперлась в холодный металл моего мотоцикла. -Я не про это... - прошептала она. - Я не про это. Я готова была к риску. Готова была бежать от кого-то. Но не это... - она махнула рукой в сторону стола с награбленным. - Эта... жадность. Это убогое, ничтожное сияние. Ты сломал это все не для чего-то. Ты сломал это ради вот этого... хлама.
Она говорила не о грабеже. Она говорила о нас. О том хрупком, что было между нами. И я понял, что мы только что ограбили не только магазин. Мы ограбили друг друга. Я украл ее веру в меня. А она... она украла мою иллюзию, что кто-то может принять меня целиком.
- Уходи, - хрипло сказал я, отворачиваясь. Я не мог больше смотреть на этот лед в ее глазах. - Если боишься. Если не можешь. Просто уходи.
Я ждал, что она развернется и уйдет. Что хлопнет дверью. И на этом все кончится.
Но я услышал ее шаги. Не к выходу. Ко мне.
Она остановилась в сантиметре. Я чувствовал тепло ее тела, слышал ее прерывистое дыхание.
- Я не боюсь тебя, - сказала она тихо, но так, что каждое слово вбивалось в меня, как гвоздь. - Я боюсь за тебя. Ты запираешь себя в этой клетке и делаешь вид, что тебе нравится быть зверем. Но это не ты. Это маска, которая уже приросла к коже. И мне жаль... Мне так жаль, что ты не видишь разницы.
Она наклонилась, подняла с пола то самое упавшее кольцо. Простое, золотое, без камней. Она сжала его в кулаке, так крепко, что костяшки побелели.
Потом она положила его мне на ладонь. Холодный металл обжег кожу.
- Оно того не стоило, Клинтон, - прошептала она. - Ни одно из этого не стоило того света, что был в тебе.
И она повернулась и вышла из гаража. Не хлопнула дверью. Она закрыла ее тихо, с какой-то окончательной, смертельной аккуратностью.
Я остался один. С кучей украденного блеска, который оказался обычным стеклом. С кольцом в руке, которое жгло ладонь. И с оглушающей тишиной, в которой навсегда осталось эхо ее слов.
«Оно того не стоило».
И самый страшный приговор был в том, что я знал - она была права.