Часть одиннадцатая.
Холодный металл ручки гаража обжигал ладонь. Я уже повернула её, чтобы уйти. Навсегда. Унести с собой образ монстра которого полюбила и похоронить его здесь, под грудой украденного хлама.
Но ноги не повиновались. Они вросли в потрескавшийся асфальт. В горле стоял ком от слёз, которые я не дала себе пролить. Он сказал «уходи». И я увидела в его глазах не злость. Не презрение. Я увидела ожидание. То самое, с которым ребёнок ждёт, когда мать накажет его за проступок. Ждёт и надеется, что это случится быстрее. Потому что самому жить с этим — невыносимо.
Я отпустила ручку. Она отскочила с глухим стуком.
Я толкнула дверь и вошла обратно.
Воздух всё ещё пахло пылью, железом и страхом. Он стоял ко мне спиной, его плечи были напряжены, словно он ждал удара. На столе всё так же лежало то мерзкое, убогое золото. Символ всего, что пошло не так.
Он услышал мой шаг и обернулся. Его лицо было искажено гримасой боли и злости. —Чего тебе? — его голос прозвучал хрипло. — Я же сказал...
Он не договорил. Его слова застряли в горле, когда он увидел, что я делаю.
Я молча расстегнула первую пуговицу своей куртки. Потом вторую. Мои пальцы не дрожали. Внутри всё было пусто и холодно. Это было не решение. Это была неизбежность.
Я сбросила куртку на пол. Она упала беззвучно, темным пятном на бетоне.
Его глаза расширились. В них мелькнуло непонимание. —Что ты делаешь, Присцилла? — это был уже не рык. Это был сдавленный шёпот.
Я не отвечала. Я потянула за рубашку, вытащила её из-под пояса джинсов. Ткань скользнула по коже, вызывая мурашки. Я сбросила её следом. Осталась только тонкий черный лифчик. Я чувствовала холодный воздух гаража на своей коже.
— Прекрати, — голос Клинтона дрогнул. Он сделал шаг ко мне, но замер, будто наткнулся на невидимую стену. — Это не смешно.
Кто сказал, что это должно быть смешно?
Я потянула за пряжку ремня. Металл звякнул. Расстегнула пуговицу на джинсах. Молния оглушительно громко зашипела в тишине.
— Перестань! — он крикнул уже почти с мольбой, но его ноги всё так же были прикованы к полу.
Я сдвинула джинсы с бёдер, позволила им упасть к ногам. Сделала шаг из груды ткани. Теперь я стояла перед ним почти обнажённая. Только в тонком белье, которое вдруг показалось мне таким же хрупким и ненужным, как и всё остальное. Я чувствовала на себе его взгляд, тяжёлый, как прикосновение. В нём не было желания. Был ужас. Было потрясение.
Я подошла к нему. Босая по холодному бетону. Он отступил на шаг, спиной наткнулся на верстак. Ему некуда было бежать.
— Что ты делаешь? — он прошептал снова, и в его голосе звучала настоящая, детская растерянность.
Я взяла его руку. Его пальцы были холодными и влажными. Я прижала его ладонь к своей груди, к голой коже прямо над сердцем. Оно билось часто-часто, выбивая тот самый ритм — ритм падения. Но падения не в пропасть. А в него.
— Видишь? — мой голос прозвучал тихо, но чётко, разрезая тишину. — Никакого страха. Никакого отвращения. Только это.
Я прижала его руку сильнее, заставляя чувствовать каждый удар.
— Ты показывал мне свою грязь. Свою боль. Свою маску. А я... — я сделала глубокий вдох, — я показываю тебе свою правду. Вот она. Вся. Без защиты. Без масок. Не ворованная. Не грязная. Просто я.
Я смотрю ему прямо в глаза, не позволяя ему отвести взгляд.
— Теперь твоя очередь, Клинтон. Или ты испугался? Испугался чего-то настоящего?
Его пальцы сомкнулись на моем запястье как стальные тиски. Больно. Резко. Я вскрикнула, но звук застрял в горле, задавленный грубым давлением его кожи на мою.
Он не просто держал. Он притягивал. Его движение было одним порывом — стремительным, неотвратимым. Моя ладонь, открытая, беззащитная, ударилась во что-то твердое, упругое, спрятанное под грубой тканью его джинсов. Жар, исходящий оттуда, обжег мне кожу даже через деним.
Я попыталась отдернуть руку, инстинктивно, но его хватка только усилилась, впиваясь в мои кости, пригвождая мою руку к этому месту. К этому… этому доказательству. К этому скрытому напряжению, которое я чувствовала всем своим существом, но не видела.
Он наклонился ко мне. Его лицо было так близко, что я видела каждую пору на его коже, каждую темную точку усталости под глазами. Его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло мою щеку.
— Пора бы тебе испытать это, — прошипел он, и его голос был низким, хриплым, почти животным. В нем не было ласки. Не было просьбы. Это был приговор. Констатация факта. — Настоящее. Не твои романтические сказки. То, что происходит, когда стираются все границы.
Я замерла. Весь мой мир сузился до точки — до жара под моей ладонью, до боли в запястье, до его темного, почти черного взгляда. Там было только это. Голое, неприкрытое желание, смешанное с яростью и болью. Желание не обладать. Желание поглотить. Сломать.
И самое ужасное — мое собственное тело отозвалось. Предательская волна тепла разлилась по низу живота, заставив сжаться внутри. Не от страха. От чего-то другого. Древнего, запретного. От признания этой силы. Этой грубой, всепоглощающей правды, которую он мне показывал.
Он видел это в моих глазах. Видел мой испуг и мой ответ. Его губы искривились в ухмылке, лишенной всякой радости.
— Боишься? — он надавил на мою руку сильнее, заставляя меня почувствовать каждый сантиметр, каждую пульсацию. — Но уже поздно бежать, Присцилла. Ты сама пришла. Сама все это начала. Теперь доведи до конца.
Язык прилип к нёбу. Дышать было нечем.
И я поняла. Это и есть та пропасть, в которую он хотел меня столкнуть. Не в боль, не в унижение. В знание. В осознание той темной силы, что связывала нас с самого начала. И единственный выбор, который у меня оставался — отпрянуть в ужасе.
Или шагнуть навстречу.
...
В его глазах было ожидание. Ожидание, что я отпряну. Что закричу. Что сломаюсь. Ожидание, что его правда окажется сильнее.
Оно и было сильнее. Оно было единственной правдой в этой комнате, пахнущей страхом и похотью. Его боль. Его ярость. Его желание, такое грубое и настоящее, что оно жгло мне ладонь даже через ткань.
И что-то во мне щелкнуло. Не мысль. Не решение. Инстинкт. Древний, как сам мир.
Я оттолкнулась от холодного бетона босыми ногами. Резко. Без предупреждения. Вся сила отчаяния, весь накопившийся адреналин, вся та темная нить, что тянула меня к нему с самого начала, вырвалась наружу одним движением.
Я прыгнула на него.
Мое тело врезалось в его с такой силой, что он отшатнулся, наткнулся на верстак, зацепившись за него локтями. Металлические инструменты с грохотом посыпались на пол.
Но я уже не слышала ничего. Я впилась губами в его губы. Не целовала. Кусала. Поглощала. Это был не поцелуй, а нападение. Ответная атака. Я чувствовала вкус его дыхания, его ярости, его шока. Мои руки вцепились в его волосы, держали его, не давая оторваться, не давая опомниться.
Я сама стала зверем. Таким же, как он. Таким же, каким он хотел меня видеть. Я приняла его вызов. Я не убежала. Я вломилась в его крепость, снесла ворота и захватила его самого в плен.
Он замер на мгновение, ошеломленный. Его тело было напряжено подо мной, как удивленное животное, которое не понимает, почему жертва внезапно сама стала хищником.
А потом... потом он ответил.
Его руки сомкнулись на моих бедрах, грубо, почти болезненно, впиваясь пальцами в кожу. Он перевернул нас, прижав меня к краю верстака. Холодный металл впился в спину, но я не чувствовала ничего, кроме жара его рта.
Наш поцелуй превратился в борьбу. В битву за воздух, за доминирование, за право быть тем, кто кого сломает. Не было нежности. Не было ласки. Было только это — яростное, животное столкновение, в котором стирались все границы между болью и ненавистью.
Он рычал что-то мне в рот, бессвязные, хриплые слова, а я отвечала ему укусом в губу, чувствуя солоноватый вкус крови на языке. Это была его кровь. Моя кровь. Наша кровь.
И я понимала, что мы больше не двое людей. Мы — одно целое пламя, которое сейчас сожжет этот гараж дотла вместе со всем его убогим золотом, со всеми масками, со всей ложью. Мы падали, и в этом падении не было дна. Было только падение.
Он сорвал с меня мои черные трусики, звук расстегивания ремня заставил меня застонать, одним толчком резким и почти ощущаемый как огонь он был уже внутри меня.
Брал то что хотел, трахал меня так словно не мог насытиться.
-Ах! Е.. Еще..
-Еще да? Стони мое имя Присцилла.
-Мм... К.. Клинтон- его член вбивался в меня, шлепки были на весь гараж как и мои стоны.
-Какая ты узкая.. То что мне нужно-шепча мне в губы он все быстрее трахал меня.
...
Тишина.
Она оглушала, как сразу после взрыва. Воздух был густым, тяжелым, пропахшим потом, кожей и чем-то электрическим, что только что разрядилось между нами.
Я лежала на спине на холодном полу, чувствуя, как бетон леденит оголенную кожу лопаток. Грудь вздымалась, выбивая из легких тот бешеный ритм, что задавали наши тела. Губы горели, распухшие, с легким c привкусом крови — чьей-то, не то его, не то моей.
Клинтон стоял надломом, опираясь руками о колени. Спина его была напряжена, кожа на плечах и груди блестела в тусклом свете лампочки. Его джинсы были на нем, но расстегнуты, низко сидящие на бедрах, и этот вид — эта небрежная, животная неприкрытость — заставляла кровь снова приливать к щекам.
Мы молчали. Слов не было. Были только обломки.
Мой взгляд скользнул мимо него, и я ахнула, прикрыв рот ладонью.
Стеллаж. Тот самый, с инструментами, что стоял в углу. Он лежал на боку, развороченный, как после урагана. Металлические полки погнулись, и все его содержимое — гаечные ключи, отвертки, банки с болтами — было разбросано по полу в живописном, абсолютном хаосе. Пару машинных масел вытекло, оставив маслянистые, радужные лужицы.
Мы это сделали. Это мы.
Смущение накатило горячей, густой волной. Я потянулась за своей скомканной рубашкой, прикрываясь ею, словто это могло спасти меня от стыда. Но стыд был странным. Сладковатым. Смешанным с остатками адреналина.
Клинтон выпрямился, проведя рукой по лицу. Он проследил за моим взглядом, уставшимся на разруху. На его лице не было ни злости, ни досады. Было какое-то отрешенное, почти детское удивление.
— Вот черт, — тихо выдохнул он, и в его голосе впервые за весь вечер не было ни хрипоты, ни металла. Только усталое констатирование факта.
Он посмотрел на меня. Прямо в глаза. И в его взгляде, очищенном от всей шелухи злости и бравады, я увидела то же самое смущение. И что-то еще. Что-то вроде уважения. Или страха.
Он первым нарушил тишину, его голос тихий, немного хриплый: —Этого стеллажа... его не было в плане.
Я не сдержала короткий, сдавленный смешок. Он прозвучал нелепо и нервно в тишине гаража. Я потянулась к нему, не чтобы обнять, а просто коснуться его руки, все еще дрожащей.
— Зато... — я запнулась, подбирая слова, чувствуя, как горит лицо. — Зато в плане было все остальное.
Он медленно кивнул, его пальцы сомкнулись на моих, и он не отпустил их.
Мы снова замолчали, просто глядя на сломанный стеллаж, на это неоспоримое, грубое, физическое доказательство того, что только что произошло. Доказательство нашей силы. Нашей слабости. Нашего общего безумия.
И я поняла, что мы сломали не только его. Мы снесли еще одну стену между нами. И теперь стояли среди обломков, не зная, что строить на их месте. Но уже вместе.
Тишину, в которой мы с Клинтоном просто дышали и переваривали масштабы разрушений, вдруг разорвал оглушительный скрежет ржавой дверцы.
— Ну что, любовники, небось уже всё поделили и... — голос Криса оборвался на полуслове.
Я взвизгнула, инстинктивно рванув свою рубашку, чтобы прикрыться, а Клинтон, как ошпаренный, подскочил и попытался встать между мной и дверью, безнадежно пытаясь одной рукой застегнуть свои джинсы.
В проеме замерли двое. Крис с картонным подносом пиццы в руках. Аарон — с пластиковой сумкой, из которой торчали горлышки бутылок пива.
Они уставились на нас. Потом на сцену преступления.
Картина была, надо признать, эпическая. Мы с Клинтоном — разгоряченные, растрепанные, полуголые и покрытые какими-то непонятными пятнами (спасибо, машинное масло). Пол — это вообще отдельная история: сломанный стеллаж, как павший гладиатор, инструменты, разбросанные с сюрреалистичной щедростью, наша одежда, валявшаяся тут и там, как после урагана.
Крис медленно, очень медленно опустил поднос с пиццей на единственный уцелевший ящик с инструментами. Его лицо было маской неподдельного, почти научного интереса.
— Боже мой, — произнес он с придыханием. — Вы тут... ремонтировали мотоцикл? Или... — его взгляд скользнул по моим ногам и расстегнутым джинсам Клинтона, — ...устраивали бои без правил?
Аарон молча поставил сумку с пивом на пол. Он медленно обвел взглядом весь гараж, будто производя инвентаризацию ущерба. Его взгляд задержался на погнутой, как бумажка, металлической полке, потом на луже масла, в которой мирно отражалась лампочка, потом на нас. Он тяжело вздохнул. Всего один раз. Но в этом вздохе было больше осуждения, чем во всех будущих словах Криса.
— Эй, Клинтон, — Крис скрестил руки на груди, делая вид, что серьезно. — А где наш новый гаечный ключ? Он там, под тобой? Или ты его... э-э-э... приспособил для чего-то другого?
Я издала звук, нечто среднее между рыданием и истерическим хохотом, и зарылась лицом в плечо Клинтону. Его спина напряглась, и я почувствовала, как он сам пытается сдержать смех, смешанный с диким стыдом.
— Заткнись, Крис, — прохрипел он беззлобно.
— Я ничего не говорю! — тот поднял руки в невинности. — Просто констатирую факты. Приходим мы с пивком, с пиццей, думаем, побухаем, .. А у вас тут... — он снова жестом очертил всю комнату, — ...похоже, уже своя делёжка была. Более интенсивная.
Аарон молча достал из сумки бутылку пива, открутил крышку, громко хлопнув, и сделал большой глоток. Потом протянул бутылку Клинтону. Тот, все еще красный как рак, взял ее и залпом осушил половину.
— Ребят, я... — начал Клинтон, но Крис перебил его.
— Не-не-не, не оправдывайся! — он наконец не выдержал и ржанул. — Это же круче, чем ограбление! Ничего не надо взламывать, вы тут просто всё... физически уничтожили. Уважуха.
Аарон кивнул, указывая бутылкой на сломанный стеллаж. —Сильно, — хрипло произнес он. И в этом одном слове был и вопрос, и одобрение, и легкий ужас.
Крис, наконец, подошел к пицце и открыл крышку. —Ну что, — сказал он, отламывая кусок. — Прервемся на перекус? Или вы еще не... закончили? — он поднял брови, смотря на нас с преувеличенным ожиданием.
Я просто стонала, пряча свое пылающее лицо, а Клинтон, кажется, готов был провалиться сквозь землю вместе со всем этим хламом. Но в воздухе уже висел не стресс, а какое-то общее, смущенное, идиотское веселье. Наша тайна перестала быть тайной. И, кажется, наша банда только что стала на одного человека больше. Пусть и самым похабным и неловким из возможных способов.
...
Двигатель Клинтона урчал тихо, как уснувший зверь, когда он выключил зажигание у моего дома. Ночь была непроглядной, и только одно окно горело ядовито-желтым светом — окно гостиной. Сердце упало куда-то в сапоги, застряв где-то возле подошвы.
Они не спали.
Весь жар от его спины, весь ветер, что свистел в ушах, весь безумный смех над сломанным стеллажом — все это испарилось, оставив лишь липкий, знакомый страх. Я медленно слезла с мотоцикла, ноги ватные.
Клинтон тоже увидел свет. Его лицо стало каменным, все его расслабленное выражение, которое было последний час, исчезло, сменившись настороженной жесткостью. Он не уезжал. Он заглушил мотор и остался сидеть, положив руки на руль. Словно часовой.
— Присцилла, — его голос прозвучал тихо, но четко в ночной тишине. — Иди. Я подожду.
Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Каждый шаг по дорожке к подъезду давался с усилием, будто я шла по густой смоле.
Дверь была не заперта. Я толкнула ее, и теплый, спертый воздух дома ударил в лицо. Пахло чаем и напряжением.
Они сидели в гостиной. Отец — в своем кресле, с напряженной спиной, сжимая в руке пустой стакан. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в стену, и его скулы ходили ходунами. Мать сидела на краешке дивана, вся скрюченная, с красными от бессонницы глазами. Она смотрела на меня с немым укором и таким страхом, что мне стало физически больно.
Тишина длилась вечность.
— Где ты была? — голос отца прозвучал глухо, обезличенно. Он все еще не смотрел на меня.
Я замерла в дверном проеме, чувствуя, как дрожь поднимается изнутри. —Гуляла.
Он медленно, очень медленно повернул голову. Его глаза были стеклянными. —Гуляла, — он повторил это слово с мерзкой, притворной задумчивостью. — До четырех утра. С этим... — он мотнул головой в сторону улицы, где ждал Клинтон, — ...с этим ублюдком. На его железном коне.
Мать всхлипнула. —Присцилла, как ты могла? Мы волновались! Мы уже хотели в полицию звонить!
— Я взрослая, — выдохнула я, и мой голос прозвучал слабе, чем я хотела.
Отец поднялся с кресла. Медленно, как поднимается буря. Он подошел ко мне вплотную. От него пахло перегаром и потом. —Взрослая? — он прошипел. — Взрослая? Ты, которая валяется с каким-то отбросом в гаражах, пока мы тут не спим? Это он тебя так взрослой делает?
Я отшатнулась, будто он ударил меня. От его слов, от его ненависти.
И в этот момент с улицы донесся резкий, короткий, предупреждающий рев мотоцикла. Всего на секунду. Ровно столько, чтобы напомнить о своем присутствии.
Отец замер. Его глаза сузились. Он понял. Понял, что Клинтон там. Слышит. Ждет.
— Пусть уезжает, — скрипя зубами, выдавил отец. — Сейчас же.
— Нет, — вырвалось у меня. Я сама удивилась этому голосу. Твердому. Чужому. — Он меня ждет. Чтобы убедиться, что все в порядке.
— В порядке? — отец искаженно усмехнулся. — Что, он твой теперь защитник?
Он сделал шаг ко мне, его рука непроизвольно сжалась в кулак. И снова — с улицы. На этот раз не рев, а просто громкий, металлический щелчок. Словно кто-то спокойно, не спеша, сошел с мотоцикла и встал на асфальт. Полная тишина. Ожидание.
Отец замер на полпути. Он смотрел на дверь, потом на меня. Он видел что-то в моих глазах. Не страх. Не покорность. Вызов. И за моей спиной была тишина, которая была громче любого крика. Тишина, в которой стоял тот, кто уже однажды встал между нами.
Отец отступил. Его плечи опустились. Он плюнул на пол и повернулся к своему креслу. —Иди в свою комнату, — прохрипел он, уже не глядя на меня. — И чтобы я его больше не видел у своего дома.
Я не двинулась с места. —Он будет меня забирать. И привозить. Всегда. Если я захочу.
Я повернулась и вышла из комнаты, оставив их там — отца, трясущегося от бессильной злости, и мать, тихо плачущую в платок.
Я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, слушая, как заводится мотоцикл. Ровно, уверенно. И потом тихий, удаляющийся рокот.
Он уехал. Только убедившись, что все в порядке.
А я стояла и дрожала, понимая, что война только что началась. И линия фронта прошла прямо через порог моего дома.
...
Сначала это был просто гул. Низкий, раздраженный гул, вплетенный в сон, как назойливая муха. Потом голоса. Сначала приглушенные, потом все громче, резче, острее. Слов не было слышно, только интонации — стальные, отточенные, как лезвия.
Я открыла глаза. Свет из-за штор был серым, предрассветным, безжалостным. Комната плыла в полумраке, но тот самый гневный шепот снизу впивался в виски, не давая укрыться в небытии.
Они ссорились. Снова.
Я натянула одеяло на голову, зажмурилась, пытаясь вернуться туда, где была только вибрация мотоцикла и тепло его спины. Где пахло бензином и свободой. Где Крис и Аарон смеялись над сломанным стеллажом.
Но их голоса пробивались сквозь ткань и вату, сквозь память.
— ...до четырех утра, Елена! Четырех! — это был голос отца, сдавленный, хриплый от ярости и, возможно, похмелья. — И этот ублюдок на мотоцикле под окном стоял!
— А что ты хотел, чтобы я сделала? — голос матери, тонкий, изможденный, на грани слез. — Вызвала полицию? Опять скандал? Она же взрослая уже...
— Взрослая?! — что-то грохнуло, вероятно, кулак по столу. — Это он ее так взрослой делает? Этот... этот отброс! Я запрещаю! Слышишь? Запрещаю ей с ним видеться!
Тихий, бессильный всхлип матери.
— Она не послушает. Ты видел ее вчера. Она не послушает...
— Значит, запрем! На ключ! Или я сам с ним поговорю, по-мужски!
Еще один удар. На этот раз, кажется, тарелка разбилась. Звон стекла прорезался сквозь их голоса и заставил меня вздрогнуть.
Я сбросила одеяло. Воздух в комнате был спертым и холодным. Я подошла к окну, отодвинула край шторы. На улице было пусто. Ни мотоцикла. Ни его. Только серая мгла и спящие дома.
А внизу, подо мной, кипела своя война. Маленькая, грязная, беспощадная.
Я прижала ладони к ушам, но это не помогало. Их слова въедались под кожу, отравляя все то немногое светлое, что осталось от вчерашней ночи. Отец... он пытался снова построить тюрьму. Из своих запретов, своей злости, своего страха.
Но теперь все было иначе. Теперь у меня был союзник. Тот, кто стоял под окном и своим молчаливым присутствием говорил громче любого крика.
Я отпустила штору и повернулась к двери. Мне не хотелось спускаться. Не хотелось видеть их лица — перекошенное злобой отца и заплаканное, беспомощное лицо матери.
Я села на кровать, обхватив колени руками, и просто слушала. Слушала, как рушится что-то последнее, что еще держало эту семью на плаву. И поняла, что мне больше не больно. Просто пусто.
Снизу донесся очередной грохот и приглушенный крик. Поток брани. Хлопок двери.
Потом — тишина. Гробовая, давящая.
Война была выиграна. Проиграна. Неважно. Она просто закончилась. Оставив после себя ледяной вакуум.
Я медленно поднялась, натянула первый попавшийся свитер и спустилась вниз.
На кухне пахло горелым тостером. Мать, вся красная, с опухшими глазами, молча мыла посуду, глядя в стену. Отца уже не было.
Я подошла к столу. На нем лежала моя сим-карта, аккуратно извлеченная из телефона и переломленная пополам.
Мать почувствовала мое присутствие и обернулась. Ее взгляд был пустым. —Он ушел. Сказал... чтобы я сама с тобой разбиралась.
Я посмотрела на осколки пластика на столе, потом на нее. И ничего не сказала. Просто развернулась и пошла обратно в свою комнату.
Дверь в свободу была захлопнута. Но теперь у меня был молоток. И я знала, где его взять.