Часть двенадцатая
Три дня молчания.
Ее телефон был выключен. Все мои сообщения уходили в пустоту. Сначала я думал — она оправляется после той ночи в гараже. Потом — стыдится. Но к вечеру второго дня холодная ярость начала закипать где-то глубоко внутри. Она не могла просто так исчезнуть. Она не посмела бы.
Крис ржал, говорил, что она наигралась в бунт и свалила. Аарон молча пил пиво, его тяжелый взгляд говорил красноречивее любых слов: решай. Они не понимали. Она была не игрушкой. Она была моей. Моей единственной, настоящей, светлой точкой в этом дерьмовом мире. И кто-то посмел ее у меня отнять.
Я пригнал свой мотоцикл к ее дому, к этому идеальному дому с идеальным газоном, который пахло ложью. Заглушил двигатель и слился с тенью. Ждал.
И увидел его. Ричарда. Ее отца. Он вышел, щелкая ключами от своей скучной машины, в своей убогой форме офисного планктона — рубашка с логотипом какой-то конторы. На его лице была довольная, самодовольная ухмылка. Он думал, что победил. Запер ее. Спрятал от меня.
Кровь ударила в виски. Я уже знал, где он работает. Я узнал всё о них, о ней, как только она вошла в мой мир. Однажды ночью, когда одержимость стала невыносимой, я нашел все их данные. На всякий случай.
Один звонок. Всего один. «Джексон.Мужик по имени Ричард Ланг. Рубашка, лого «Ксилом Индастриз». Живет на Мейпл-Драйв. Кто он?»
Хриплый смех в трубке,скрежет клавиатуры.
«Уолш?Ну да, мелкая сошка. Менеджер среднего звена. Кабинет на втором этаже. Что, должен тебе?»— «Кое-что принадлежит мне»,— бросил я и отключился.
«Ксилом Индастриз». Второй этаж.
Я дал ему сутки. Пусть посидит в своем кабинетике, поиграет во власть. Пусть думает, что он в безопасности.
Ровно в обеденный перерыв следующего дня я подъехал к стеклянному фасаду «Ксилом Индастриз». Я не заглушал мотор. Мой мотоцикл ревел, вгрызаясь в стерильную тишину бизнес-парка. Я снял шлем, закурил, прислонился к баку. Ждал.
Они повалили толпой — секретарши, менеджеры. Они косились на меня, шарахались в стороны. Я был пятном дикости в их выхолощенном мире.
И вот он. Ричард. Вышел, разговаривая по телефону, такой важный. Его взгляд скользнул по мне, и сначала не поверил. Потом узнал. Телефон выпал у него из руки, ударился об асфальт. Его лицо стало землистым. Он замер, как кролик перед удавом.
Я не двинулся с места. Просто взял в руки свою заточку — тот самый кусок закаленного металла, что всегда со мной, — и начал медленно чистить ногти. Не глядя на него.
Он сделал несколько неуверенных шагов. Его дыхание перехватило. —Ты... что тебе здесь нужно? — его голос срывался на писк.
Я поднял на него глаза. Пустые, холодные. Без единой эмоции. —Где Присцилла? — мой голос был тихим, ровным, но он прорезал шум улицы, как лезвие.
— Она... дома. Неважно. Уходи, — он попытался быть твердым, но это было жалко.
Я перевернул заточку в руке, лезвие блеснуло на солнце. —Ты отключил ее телефон. Запер ее. — Это был не вопрос. Констатация факта.
— Я ее отец! Я имею право! — он выкрикнул это, но его глаза бегали, ища помощи. Никто не подошел.
— Ты ничего не имеешь, — я сказал это с жесткой ухмылкой — Она моя. Ты понял это слово? Моя. И ты трогаешь мое — ты отвечаешь мне. Сейчас же позвони жене. Скажешь, чтобы отдала Присцилле телефон. Чтобы открыла дверь. Прямо. Сейчас.
— Или что? — он попытался ухмыльнуться, но получился только нервный тик.
Я подошел к нему вплотную. Так близко, что видел, как дрожат его ноздри. Пахло от него дешевым лосьоном и страхом. —Или я зайду в твой уютный домик, Ричард. Но не через дверь. И я приду не один. И мы с тобой поговорим совсем по-другому. Ты хочешь этого? Хочешь, чтобы твой идеальный мирок разнесли вдребезги?
Он затрясся. Буквально. Задрожал всем телом. Он, бормоча что-то, судорожно полез за телефоном. Его пальцы не слушались, он едва мог разблокировать экран.
Я наблюдал, как он, заикаясь, что-то шепчет в трубку жене. Его голос был тонким, визгливым от ужаса.
Он опустил телефон. —Готово... Сделал... Уходи.
Я медленно, не спуская с него глаз, убрал заточку. —Запомни, Ричард. Один раз. Я предупредил. Коснешься ее снова — твоя жизнь превратится в ад. Хуже, чем ад.
Я надел шлем. Двигатель взревел, заставляя его вздрогнуть. Я дал газу и уехал, оставив его стоять одного на тротуаре — униженного, раздавленного, побежденного.
Одним словом. Одной угрозой. Я был его худшим кошмаром. И теперь он это знал.
Она будет свободна. Потому что я этого захотел. Ради нее я был готов на всё. Даже стать настоящим монстром.
Ключи холодно звякнули в моей руке. Его ключи. Я отжал их сегодня когда мы разговаривали возле его ничтожной работы, легким, отработанным движением. Ричард даже не почувствовал.
А теперь я стою у ее двери. Вечер.В доме тихо. Только мое сердце колотится где-то в горле, сбивая ритм. Я не звонил. Не стучал. Я просто вставляю ключ в замочную скважину. Металл скрипнул, щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине.
Я вошел внутрь. В темноте пахло чистотою и чужим, подавляющим порядком. Я знал, где ее комната. Я все знал.
Дверь в ее спальню была приоткрыта. Я толкнул ее беззвучно.
Она спала. Закуталась в одеяло, только темные волосы разметались по подушке. Лицо в лунном свете казалось хрупким, почти нереальным. Моя Присцилла. Запертая, как принцесса в башне. Но я не принц. Я тот, кто пришел ее забрать.
Я подошел к кровати. Не дыша. Тень от моей фигуры упала на нее. Она почувствовала. Ее дыхание перехватило, веки дрогнули, и она открыла глаза.
Испуг. Растерянность. А потом — узнавание. И нечто большее. Не страх. Нет. Облегчение. Ее губы приоткрылись, чтобы что-то сказать, задать вопрос, который висел в воздухе: Как?..
Но я не дал ей говорить.
Я наклонился, схватил ее за лицо одной рукой, грубо, почти болезненно, заставив посмотреть прямо на себя. В моих глазах должно было гореть все — и ярость этих трех дней тишины, и дикая радость, что она здесь, и черная, всепоглощающая одержимость.
— Молчи, — просипел я хриплым шепотом, в котором не было просьбы. Это был приказ.
И я прижал свои губы к ее губам.
Это был не поцелуй. Это было нападение. Захват. Наказание и притязание на собственность одновременно. Я впивался в ее губы, кусал их, заставляя ее вскрикнуть от боли, которую поглотил мой рот. Я чувствовал, как ее тело напряглось подо мной, как ее пальцы вцепились в простыни, пытаясь найти опору в этом внезапном шторме.
Я не отпускал. Я пил ее дыхание, ее испуг, ее тепло. Рука все еще сжимала ее лицо, не давая оторваться, не давая убежать. Я хотел, чтобы она почувствовала. Чтобы поняла до дрожи в костях, до самого нутра. Что ее границы, ее правила, ее отец — ничего не значат. Что есть только я. И мое право приходить и брать ее, когда я захочу. Где я захочу.
Она перестала сопротивляться. Ее тело обмякло, и она ответила мне. Сначала робко, потом с той же отчаянной яростью. Ее руки поднялись и вцепились в мои волосы, притягивая меня ближе, глубже, как будто я был единственным воздухом в ее затоптанном мире.
Мы дышали друг в друга, два диких сердца, бьющихся в унисон в этой тихой, правильной комнате, пахнущей цветами и ложью.
Я оторвался, чтобы перевести дух. Наши лбы соприкоснулись. Дыхание спуталось, горячее и прерывистое.
— Никогда, — прохрипел я, все еще не выпуская ее лицо из своей железной хватки, — не исчезай снова. Никогда. Ты поняла меня?
Она кивнула, едва заметно, ее глаза блестели в полумраке, полные слез, страха и чего-то неистового, что было похоже на любовь, но было гораздо, гораздо страшнее.
Я снова поцеловал ее. Уже не так жестоко. Но с той же неотвратимой силой. Я был ее тюремщиком и ее освобождением. Ее наказанием и ее единственным спасением.
-Мне нужно больше— я приподнял край её пижамной рубашки облизывая её соски, всасывал их пока она стонала подо мной. Кусал, сжимал руками, Мое.
Моя рука ушла под её шортики лаская её набухший клитор, влажно как всегда.
-Клинтон.. Ах!
Я сорвал эти шорты сразу же когда она простонала мое имя, четко и быстро расстегнул ширинку своих джинс, слегка припустив их.
Мне нужно быть в её киске сейчас же.
Она раздвинула для меня ноги, умная девочка. Я не любил нежность и медленный секс. Я любил трахать её так, чтобы она кричала мое имя в унисон. Пусть она думает что я её единственный бог в этом проклятом городе.
Я вошел в неё с резким толчком она сжала мои бедра вскрикнув. Боже как тепло и влажно. Мой член погружался глубже, и глубже двигаясь резкими толчками.
-Блять детка ты чертовски прекрасна.
Она лишь сжала мои бедра сильнее, набирая темп, её стоны и всхлипы были слышны через её открытое окно, как я брал её. Пусть все слышат мать вашу!
-Кклинтон..-её оргазм был раньше чем мой, но я не останавливался вжимал её в кровать резкими толчками.
-Сука
Я не мог больше сдерживаться, мое семя было уже внутри неё. Если она забеременеет я буду не против.
...
Солнце било в глаза, выдергивая из сна. Первое, что я почувствовал — это тепло ее кожи под моей ладонью. Второе — удовлетворение. Глубокое, животное. Она была здесь. Со мной. Вся испещренная моими отметинами — темно-фиолетовые синяки на ее бедре, где я слишком сильно сжал ее, красные следы от моих зубов на ее плече, царапины на спине. Она была моим полотном, и я нарисовал на ней правду. Ту, что ее мать так старательно игнорировала.
Дверь распахнулась без стука. Я узнал ее легкие, нервные шаги еще до того, как открыл глаза.
— Присцилла, папа хочет... — ее голос, привычно-сварливый, оборвался на самом интересном месте.
Я медленно открыл глаза. И встретился с ее взглядом.
Елена. Она знала меня. Видела пару раз на улице, бросала на меня испуганные, осуждающие взгляды, когда я забирал Присциллу. Видела во мне угрозу своему картонному миру. Но она не знала этого. Не видела меня в постели с ее дочерью. Не видела последствий.
Ее лицо сначала покраснело от непонимания, потом побелело. Глаза, вытаращенные, метались от моего лица к лицу Присциллы, к ее обнаженным плечам, к темным пятнам на ее коже, таким явным на утренней белизне. Они задержались на самом сочном синяке — том, что у нее на бедре. Я сжал его специально, чтобы помнила.
Ее губы задрожали. Зрачки расширились до черных дыр. В них читался не просто шок. Это было крушение всего ее мироздания. Ее приличная дочь, ее маленькая девочка, лежала в постели с тем, кого она презирала и боялась, и вся была исписана историей нашего безумия.
Присцилла зашевелилась, пытаясь натянуть одеяло, спрятаться. Я не дал. Моя рука легче нажала на ее бедро, удерживая ее на месте.
— Доброе утро, Елена, — произнес я голосом, хриплым от сна, но абсолютно спокойным, как если бы мы встретились за утренним кофе.
Она попыталась что-то сказать. Только беззвучный выдох вырвался из ее горла.
— Что... что ты наделал? — наконец просипела она, и ее взгляд прилип к синякам на дочери.
— Я? — я сделал легкое удивленное лицо и обвел рукой комнату, ее дом, ее дочь в моей постели. — Я просто остался на ночь. Вы же не против? — Я вложил в эти слова ледяную ядовитость, от которой она съежилась.
Она посмотрела на Присциллу, ища в ее глазах поддержки, отрицания, чего угодно. Но та лишь смотрела на меня с тем странным смешением ужаса и обожания, которое свело меня с ума.
— Убирайся, — выдавила Джудит, но в ее голосе не было силы. Была лишь жалкая, сломленная мольба.
Я недвижимо улыбнулся. Холодно, без единой искорки тепла. —Кажется, это вы нарушили наше уединение. Мы еще не закончили.
Я посмотрел на нее так, как смотрю на препятствие. Не на человека. На досадную помеху. И она это почувствовала. Ее плечи опустились. Она отступила на шаг, потом на другой. Ее рука отпустила дверную ручку.
Она повернулась и молча вышла, прикрыв за собой дверь. Не захлопнула. Прикрыла. Тихо. Смирившись.
Я перевел взгляд на Присциллу. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными слез и чего-то еще. Что-то вроде благодарности. За то, что я разрушил ее тюрьму, даже если сделал это так жестоко.
Я наклонился и прижал губы к самому темному синяку на ее коже. —Моя, — прошептал я ей в кожу. — Вся моя. И она это наконец поняла.
Ее мать знала меня. Но теперь она узнала по-настоящему. И этот случай будет жечь ее изнутри до конца дней.
Комната еще пахла нами. Горячим железом, кожей и грехом. Я уже был одет — черные джинсы, черная футболка, куртка на замке. Собирал свои штуки с ее письменного стола, когда она вышла из ванной.
И я замер.
Она стояла перед зеркалом, поправляя край светлой блузки. Та самая, с кружевными манжетами и жемчужными пуговицами. Та, в которой она выглядела как эталон невинности, как та чистая, правильная девочка из мира ее родителей.
Но потом она наклонилась, чтобы надеть туфли, и край ее юбки задрался, открывая то, что было скрыто. А под юбкой… Под юбкой у нее были те самые трусики. Черные, , те самые, что я сорвал с нее в ту первую ночь в гараже. Она надела их. Сегодня. Для школы.
Она поймала мой взгляд в отражении и застыла. Щеки ее покрылись румянцем, но в глазах не было стыда. Был вызов. Тихий, но огненный. Она знала, что я это увижу. Она надела это специально для меня. Чтобы под этой маской примерной ученицы, под этой блузкой, пахнущей стиральным порошком и послушанием, таилась наша общая тайна. Моя метка.
Я медленно подошел к ней сзади, обнял за талию и прижал губы к ее шее, прямо под ухом. Она вздрогнула.
— Для кого это? — прошептал я, и мой голос прозвучал низко и густо, как всегда, когда я был доволен. Мои пальцы скользнули под край ее юбки, коснувшись знакомой кружевной ленты. Мое. Все это было мое.
— Для тебя, — ее ответ был тихим, но твердым. Она откинула голову мне на плечо, подставляя шею, доверяя мне свою уязвимость. — Чтобы помнила. Чтобы знала, даже там.
«Там» — это школа. С правилами, взглядами учителей, притворными улыбками одноклассников. Тот мир, куда мы сейчас вернемся после нескольких дней побега. Но теперь все было иначе.
Я развернул ее к себе, заставив смотреть на меня. —Они все увидят тебя и подумают, что знают, кто ты, — сказал я, проводя пальцем по жемчужной пуговице на ее груди. — А я буду знать правду. Я буду знать, что под этим… — мой палец резко дернул вниз, и пуговица со звонком отскочила и покатилась по полу, — …скрывается мое.
Она ахнула, но не отпрянула. Ее дыхание участилось. В ее глазах вспыхнул тот самый огонь, ради которого я был готов на все.
— И если кто-то посмотрит на тебя не так… — я наклонился к ее уху, и мое дыхание обожгло её кожу, — …если кто-то подумает, что может к тебе прикоснуться… они будут иметь дело со мной. Поняла?
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Я поднял с пола пуговицу и сунул ее в карман своих джинсов. —Моя, — сказал я просто. — Поехали. Пора показать им, кто вернулся.
И когда мы вышли из ее комнаты, она шла рядом, поправляя воротник блузки, пытаясь скрыть его распахнутый край. Но по ее лицу, по ее горящим щекам и опущенным ресницам было ясно — она уже не их. Она выходит в мир, чтобы играть по их правилам. Но под ее одеждой — мой знак. А в кармане у меня — ее пуговица. Напоминание о том, кто держит ниточки.
Мы вошли в школу, и воздух сразу же сгустился от шепотов. Мой мотоцикл еще не остыл у входа, а они уже пялились, как стадо испуганных овец. Присцилла шла рядом, ее плечо касалось моего, и я чувствовал, как она вся напряжена. Хорошо. Пусть боится. Пусть все боятся.
Я видел их глаза. Они скользили по ее распахнутой блузке, по темному синяку на шее, который она даже не пыталась скрыть. Они видели меня за ней — ее тень, ее охранника, ее причину. И они не знали, куда смотреть — на ее испуганное, но гордое лицо или на мою холодную ухмылку.
А потом я увидел ее. Хлоя. Та самая, что всегда строит из себя королеву и третирует Присциллу своими дурацкими улыбками и ядовитыми комментариями. Она стояла у своего шкафчика с подружками, щебетала о чем-то, а потом увидела нас. Ее улыбка замерла, потом медленно сползла с лица, словно воск. Ее глаза округлились, и в них было не просто удивление. Был страх. И зависть. Глубокая, зеленая, ядовитая зависть. Она смотрела на Присциллу, на ее новый статус, на ее смелость, и не могла смириться с этим. Она видела, что ее жертва больше не жертва. Что у нее есть я.
Я нарочно замедлил шаг, давая Хлое рассмотреть все детали. Давая ей прочувствовать свое поражение.
И тут из толпы вынырнули они. Мои парни. Крис прислонился к стене, скрестив руки на груди, его ухмылка была шире, чем обычно.
— Ну, хорошо выглядишь, малышка, — просипел он, бросив на Присциллу оценивающий взгляд. — Отпуск пошел на пользу. Гораздо интереснее, чем та зануда, что тут обычно ходит.
Присцилла вспыхнула, но не опустила глаза. Она выдержала его взгляд, и в этом был уже не страх, а что-то вроде вызова. Мое влияние.
Аарон просто стоял рядом, молчаливый и массивный, как скала. Он кивнул мне, потом его тяжелый взгляд скользнул по Хлое и ее подружкам, заставив их отпрянуть и сделать вид, что они что-то ищут в шкафчике. Он был моей молчаливой угрозой, моим самым весомым аргументом.
— Встречайте, — сказал я, все еще глядя на бледное лицо Хлои. — Присцилла вернулась. И, кажется, кое-кто не слишком рад.
Крис засмеялся, резко и громко. Звук эхом разнесся по коридору, заставляя людей оборачиваться.
— Да уж, вижу, — Крис подмигнул мне. — Кажется, некоторые просто не знают, куда деть свою ревность. Присцилла, ты не представляешь, как тут все скучали. Особенно по сплетням. А теперь у них есть о чем поговорить.
Я видел, как Хлоя сжала кулаки. Ее губы задрожали. Она хотела что-то сказать, какую-то колкость, но слова застряли у нее в горле. Она видела Аарона. Видела Криса. Видела меня. И видела Присциллу, которая больше не отводила взгляд.
Я обнял Присциллу за плечи, притянул к себе, заставив ее еще раз встретиться взглядом с Хлоей. —Видишь? — прошептал я ей, но так, чтобы слышали все вокруг. — Ничего. Абсолютно ничего они не могут сделать. Ты свободна. Потому что ты со мной.
И мы пошли дальше по коридору, разрывая его своим присутствием на части. Крис и Аарон шли следом, как мой личный эскорт, моя стена. Мы оставляли за собой молчание, смешанное со страхом и обалдевшим восхищением.
Присцилла больше не была невидимой. Она была моей. И весь мир теперь должен был это видеть. И принимать.