Часть четырнадцатая.
Мотоцикл Клинтона ревел, разрывая тишину проселочной дороги. Я вцепилась в его кожаную куртку, чувствуя, как под нами уходит вдаль асфальт, сменяясь щебенкой, а потом и вовсе грунтовкой. Сзади, как верные псы, не отставали Крис на своем дерганом байке и Аарон на мощном, мрачном внедорожнике.
Мы ехали уже больше часа, городской смок остался далеко позади, сменившись густыми лесами и промозглыми полями. Я не спрашивала, куда. Правила были просты: куда он — туда и я.
Наконец, мы свернули на заросшую колею, которая привела нас к высокому, черному железному забору. Клинтон достал брелок, щелкнул, и массивные ворота бесшумно поползли в стороны.
И тогда я его увидела.
Не «домик». Особняк. Огромный, холодный, из темного камня, он возвышался на пригорке, словно заброшенная крепость. Окна были слепыми, темными, на фасаде кое-где облезала штукатурка. Это не было место для отдыха. Это было место, куда сбывают ненужные вещи. И людей.
— Добро пожаловать в фамильное гнездышко, — крикнул Крис, заглушая мотор и снимая шлем. Его голос прозвучал слишком громко и неестественно в этой давящей тишине. — Красота, да? Прямо как в тех ужастиках, где семью режут по ночам.
Клинтон не ответил. Он заглушил двигатель, и на нас обрушилась абсолютная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и карканьем вороны где-то на крыше. Он слез с мотоцикла и снял шлем. Его лицо было каменным, непроницаемым. Он смотрел на дом без тени тепла или ностальгии. Как на тюрьму.
— Отец купил это говно, чтобы было куда привозить своих любовниц подальше от глаз, — равнодушно бросил он, подходя к массивной дубовой двери с огромным замком. — Потом ему надоело. Теперь ключи у меня.
Он вставил ключ, повернул. Замок щелкнул с громким, сухим звуком, будто кость ломают. Дверь со скрипом отворилась, пуская нас внутрь.
Воздух внутри был спертым, холодным и пахнущим пылью, затхлостью и деньгами. Деньгами, которые давно перестали пахнуть чем-то хорошим. Я шагнула за порог, и мои шаги гулко отдавались в пустом холле с высокими потолками. Внутри было еще мрачнее, чем снаружи. Темная мебель, покрытая белыми простынями, как саванами. Грубые каменные стены. На одной из них висела огромная, мрачная картина — какой-то бушующий лес в темных тонах.
— Уютненько, — фыркнул Крис, включая свет. Люстра вспыхнула, бросив резкие тени по углам, но стало не светлее, а только зловещее. — Прям как дома. Только крысы, наверное, побольше.
Аарон молча внес внутрь сумки с пивом и едой, его массивная фигура казалась еще больше в этом пустом пространстве.
Клинтон прошел в гостиную, сдернул простыню с огромного кожаного дивана. Пыль взметнулась столбом в воздух. —Здесь никто не живет. Никогда не жил, по сути, — сказал он, и его голос эхом раскатился по пустому дому. — Просто склад для ненужного хлама. Как и я был для него. Ненужным хламом.
Он посмотрел на меня, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то уязвимое, дикое, как у загнанного зверя. То, что он никогда никому не показывал. То, о чем говорил Крис.
— Почему мы здесь? — тихо спросила я.
Он подошел ко мне, отрезая меня от остальных, от этого мира. Его пальцы коснулись моего лица. —Потому что здесь нас никто не найдет. Ни твой папочка. Ни мой. Никто. Здесь только мы. И тишина. — Он обвел рукой огромную, пустую гостиную. — Это идеальное место, чтобы быть самим собой. Без масок. Без правил.
Крис уже раскидал по полу несколько ящиков пива, громко открыл одну банку. —Ага, — прокомментировал он. — Идеальное место, чтобы сойти с ума. Я в детстве боялся таких домов. Теперь я в одном живу. Ирония.
Аарон молча сел на корточки у камина и начал раскладывать дрова. Его молчаливая деятельность казалась каким-то древним, священным ритуалом.
Клинтон не сводил с меня глаз. —Ты боишься? — спросил он, и в его голосе снова зазвучал тот самый, опасный металл.
Я посмотрела вокруг. На этот дом-призрак. На его друзей. На него. На самого опасного призрака из всех. —Нет, — соврала я.
Он улыбнулся своей холодной, беззубой улыбкой. —Врешь. Но это хорошо. Страх — это честно. Здесь все честно. Стены помнят все крики. Все ссоры. Все падения. — Он повернулся к Аарону. — Разжигай.
Аарон чиркнул зажигалкой, и огонь жадно лизнул сухие поленья. Пламя отразилось в темных окнах, превратив их в глаза проснувшегося чудовища.
Мы остались здесь. В этом доме, который был памятником чужому безразличию и жестокости. И я поняла, что это не побег. Это погружение. Глубже в его мир. Глубже в его тьму. И назад пути уже не было. Только вперед. В гулкую, пыльную пустоту, где единственным ориентиром был он.
Вечер в загородном доме. Воздух густой от запаха хлора, пива и чего-то запретного
Сначала был бассейн. Огромный, темный, с мутной водой, подсвеченной изнутри больным зеленоватым светом. Крис, не долго думая, с диким гиком разбежался и прыгнул в воду в одних джинсах, подняв фонтан ледяных брызг. Он всплыл, отряхиваясь, как мокрый пес, и закричал: —Давайте, трусы! Или вы ждете, когда она нагреется? Она тут со времен динозавров!
Аарон, молча и методично, как всегда, разулся, аккуратно сложил носки и вошел в воду по лестнице, не издав ни звука. Его массивное тело медленно погрузилось под поверхность, как подводная лодка.
Клинтон стоял на краю, смотря на меня. Его взгляд был немым вопросом и вызовом одновременно. —Ныряешь?
Я покачала головой, нервно смеясь. Безумие этого места, эта странная, пьянящая свобода от всех правил, уже начинало кружить голову.
Он ухмыльнулся, подошел ко мне сзади, обнял за талию. —Тогда летим вместе.
И мы полетели. Я вскрикнула от неожиданности, и ледяная вода захлестнула нас с головой. Я захлебнулась, вынырнула, отплевываясь, а он держал меня, смеясь своим низким, хриплым смехом. Его волосы были мокрыми, капли стекали по лицу, и в этот миг он выглядел почти обычным парнем. Почти.
Потом был бильярд. В большой, прохладной комнате с потертым зеленым сукном. Крис неумело, но азартно лузил шары, отпуская похабные шутки. Аарон играл молча, но невероятно точно, каждый удар был выверенным и безжалостным. Клинтон научил меня правильно держать кий. Подошел сзади, обхватил своими руками мои, его губы почти касались моего уха. Его дыхание обжигало кожу.
— Расслабься, — шептал он. — Не заставляй это случиться. Просто почувствуй удар. Позволь ему случиться.
Я ударила. Шары столкнулись с глухим стуком. Я промахнулась. Он рассмеялся, не отпуская меня. —Ничего. Научишься.
Потом Крис сунул мне в руку холодную, мокрую банку пива. —Выпей, золотце. Для храбрости. Или чтобы стало веселее смотреть на твою игру.
Я сделала глоток. Горькая, противная жидкость обожгла горло. Я закашлялась, слезы выступили на глазах. Крис хохотал как ненормальный, хлопая себя по коленям.
— Смотри-ка, совсем еще ребенок! — он потрепал меня по волосам, а я отшатнулась, все еще давясь и смеясь сквозь кашель.
Клинтон наблюдал за этим со своей обычной сдержанной ухмылкой, откинувшись в кресле, но его глаза, острые и внимательные, не упускали ни одной детали. Он следил. Всегда следил.
Я выпила еще. И еще. Чтобы доказать? Чтобы забыть? Чтобы стать такой же безумной и свободной, как они? Не знаю. Но горький вкус скоро сменился теплом, разливающимся по телу. Голова закружилась, и все вокруг стало ярким, громким, размытым.
Кто-то включил музыку. Громко, агрессивно. Что-то с мощными, рвущимися басами, что отзывалось вибрацией в полу, в костях.
И что-то во мне сорвалось с цепи. Я засмеялась, громко, истерично, и забралась на бильярдный стол. Зеленое сукно было прохладным под моими босыми ногами.
— Эй, что ты делаешь? — крикнул Крис, но в его голосе было больше восторга, чем осуждения.
Я закрыла глаза и закружилась под музыку. Руки поднялись над головой, тело двигалось неуклюже, порывисто, освобожденное алкоголем и этой сумасшедшей ночью. Я танцевала. На столе. Перед ними всеми. Я была центром их вселенной.
Я открыла глаза сквозь мутную пелену. Крис свистел и аплодировал. Аарон стоял у стены, скрестив руки, и смотрел с редким выражением — чем-то вроде скучного одобрения.
А Клинтон… Клинтон смотрел только на меня. Он не улыбался. Не аплодировал. Он сидел в том же кресле, откинувшись назад, с недопитой банкой пива в руке. Его взгляд был таким интенсивным, таким всепоглощающим, что, казалось, мог прожечь меня насквозь. В нем не было веселья. Была гордость. Дикое, животное обладание. И что-то темное, голодное, что заставляло меня кружиться быстрее. Он смотрел на свою дикарку. На свое творение. На девушку, которая наконец-то сбросила все оковы и танцевала на столе в его доме, в его мире.
И я танцевала для него. Зная, что завтра мне будет стыдно. Зная, что это неправильно. Но сейчас… сейчас это было единственное, что имело значение. Его взгляд. И музыка. И свобода падения.
Музыка пульсировала в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца. Пиво разлилось по жилам тёплой, развязывающей волной. Я кружилась на зелёном сукне, чувствуя, как мир сужается до огненных бликов от камина, до хриплого смеха Криса и до тяжёлого, притягивающего взгляда Клинтона.
Мои волосы, туго стянутые резинкой, мешали, казались последней преградой. Я с сидерохромой досадой рванула за резинку, и тёмные пряди тяжёлой волной рассыпались по плечам, спине. Они пахли дымом, бассейном и свободой. Я запрокинула голову, чувствуя, как они скользят по коже, и засмеялась, потому что это было так приятно. Так дико.
Потом пальцы сами потянулись к воротнику блузки. Кнопки. Маленькие, жемчужные, душащие. Первая расстегнулась с тихим щелчком, который заглушила музыка. Вторая. Третья. Ткань разъехалась, обнажив кожу на груди, прохладный воздух коснулся её, заставив покрыться мурашками. И чёрное кружево лифчика. Его чёрное кружево. То самое, что он когда-то сорвал с меня в гараже.
Я открыла глаза. Крис замер с банкой у губ, его похабная ухмылка сползла, сменившись на секунду немым восхищением. Он присвистнул, протяжно и одобрительно. —Вот это да, малышка! Теперь вечеринка по-настоящему начинается!
Аарон откашлялся и демонстративно отвернулся к камину, делая вид, что подкидывает полено. Но я видела, как напряглись его плечи.
А Клинтон… Клинтон не двинулся с места. Он сидел всё в той же позе, но его расслабленность исчезла. Он выпрямился, его пальцы сжали алюминиевую банку так, что она хрустнула. Его взгляд, всегда такой контролируемый, стал тяжёлым, тёмным, почти животным. Он не сводил глаз с полоски обнажённой кожи, с кружева, с того, как моя грудь вздымалась в такт частому дыханию. В его взгляде не было ни пошлости, ни удивления. Было голое, безраздельное обладание. И одобрение. Глубокое, молчаливое одобрение.
Я танцевала для него. Теперь уже только для него. Каждое движение было для него. Взмах волос, изгиб шеи, покачивание бёдер, игра света на коже в разрезе блузки. Я была его картиной. Его музыкой. Его грехом.
Он медленно поднялся с кресла. Не сводя с меня глаз. Он был хищником, а я — его добычей, которая сама рвалась в пасть.
Музыка стихла, сменившись на медленную, тягучую композицию с томным басом. Я замерла на столе, вся дрожа от адреналина и алкоголя, глядя на него, идущего ко мне.
Он остановился у самого стола, его руки легли на край сукна по обе стороны от моих босых ног. Он задрал голову, чтобы посмотреть на меня. —Нравится быть звездой? — его голос был низким, хриплым от выпивки и чего-то ещё.
Я только кивнула, не в силах вымолвить слово.
Резким движением он поднялся на стол. Одна его рука поднялась, и пальцы вцепились в мою распущенную волну волос у самого затылка. Не больно. Властно. Он заставил меня наклониться к нему. —Ты вся горишь, — прошептал он, и его дыхание обожгло мои губы. — Вся моя.
Он притянул меня к себе в поцелуе. Грубом, влажном, полном вкуса пива и обещаний той ночи, что ждала нас впереди. Крис заулюлюкал. Аарон громко стукнул кочергой о решётку камина.
Но для нас их больше не существовало. И его право на всё
Его поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Прежде чем я успела понять что происходит, его руки схватили меня за талию, резко и грубо, сорвав с бильярдного стола. Мир перевернулся с ног на голову. Буквально.
Земля уплыла из-под ног. Я взвизгнула, когда он перекинул меня через свое плечо, как мешок с картошкой , спрыгнув с бильярдного стола. Голова завихрилась от резкого движения и алкоголя, волны волос упали ему на спину. Я видела пол внизу головой, свои босые ноги, его мощную руку, вцепившуюся мне в бедра, не давая упасть.
— Клинтон! — выдохнула я, пытаясь оттолкнуться, но мои удары по его спине были слабыми и бесполезными.
В ответ раздался громкий, звонкий шлепок его ладони по моей заднице, одетой только в тонкую ткань юбки. Боль, острая и унизительная, пронзила тело, заставив снова вскрикнуть. Но за криком, к моему ужасу, последовал странный, предательский смех. Смех освобождения. От стыда. От правил.
— Молчи, — его голос прозвучал приглушенно, так как моё тело глушило звук. Он уже нёс меня, его шаги были тяжёлыми и уверенными. Крис что-то кричал нам вслед, его голос тонул в гуле музыки и крови в моих ушах.
Он не нёс меня в спальню. Он шагнул прямо в большую душевую комнату с кафельным полом и несколькими лейками на стенах. Без церемоний он поставил меня на ноги, но не отпустил. Мои ноги подкосились, я едва устояла, хватая ртом воздух.
И снова его губы нашли мои. Но это был уже не поцелуй. Это было нападение. Голодное, яростное, безжалостное. Он кусал мои губы, его язык захватывал моё дыхание. Одна его рука всё ещё держала меня за задницу, сжимая её, вдавливая пальцы в плоть, а другая скользнула под расстёгнутую блузку, под чёрное кружево.
Его пальцы, грубые и холодные, обжигающе коснулись обнажённой кожи груди, сжали её, заставив меня выгнуться и прошипеть от неожиданной боли и наслаждения. Он оторвался от моих губ, его дыхание было тяжёлым и прерывистым.
— Включи воду, — прохрипел он, прижимаясь лбом к моему, его глаза горели в полумраке комнаты, отражая тусклый свет из гостиной. — Холодную.
Я, повинуясь, протянула дрожащую руку и повернула ближайший кран. Ледяная вода хлынула из душевой лейки с шипением, тут же заливая пол и забрызгивая нас. Я вскрикнула от шока, но он не отступил. Он прижал меня к мокрой кафельной стене, его тело — твёрдое, горящая плита — прижималось ко мне, а ледяные струи омывали нас обоих, заставляя кожу гореть от контраста.
Одежда мгновенно промокла, прилипла к телу, становясь вторым слоем кожи, абсолютно прозрачным. Его рука под моей юбкой, его пальцы теребили мой клитор кричащий большего, эти властные прикосновения сквозь мокрую ткань... Всё смешалось — боль от его грубости, ледяной холод воды, жар его тела, металлический вкус его поцелуя и пьянящее, всепоглощающее чувство, что я не принадлежу себе. Что я — его. Полностью. Без остатка.
И в этом не было ничего нежного. Была только яростная, животная правда.
-Мокрая какая- говоря мне в губы, он отодвинул часть трусиков, засовывая два пальца мне в мою влажную киску которая горела внутри от его прикосновений.— Ах Клинтон.. Не.. Не..
-Не останавливаться?- шепча мне в ухо он двигал пальцами внутри меня. —М.. да..- от моих стонов он тихо усмехнулся.
-А что взамен Присцилла? А?- он все быстрее двигал ими у меня во влажной во всю киске.— Ч.. Что ты хочешь? Ах боже!
-Чтобы ты кричала мое имя, пусть Крис и Аарон слышат как я тебя трахаю.
-Да... Пожалуйста..- он развернул меня лицом к холодной мокрой плитке задрав мою юбку отодвигая в сторону трусики, я вскрикнула когда его огромный твердый член врезался по самые яйца. Он врезался в меня так глубоко что я могла кричать и стонать от наслаждения.
-Да детка. Стони сучка- грубый шлепок по моей заднице заставил меня громко застонать его имя.
Его движения бедрами становились все быстрее и быстрее, шлепки, и наши стоны были на всю ванную комнату.
-Ах! Клинтон! Я.. Я..- он зажал мне рот рукой— Блять Присцилла.
Я вскрикнула когда волна удовольствия пошла по моим венам, легкое головокружение было настолько ошеломляющим что я чуть не потеряла сознание. Так горячо внутри.. Он кончил в меня, а я хотела еще испытать его сперму во мне..
...
Тело горело — то ли от трения о грубый кафель, то ли от его рук, то ли от ледяной воды, что все еще капала с нас обоих. Каждый мускул ныл, протестуя против жестокости, с которой он меня прижимал, впивался, входил в меня, заглушая мои стоны своими губами, пока я не начинала кусать его плечо, лишь бы не кричать так громко.
Но кричала. И знала, что слышали.
Он наклонился, поднял с пола свои джинсы, натянул их на мокрые ноги, не глядя на меня. Потом его взгляд упал на меня. Не на мои глаза — на синяк, уже проступающий на бедре, на следы его пальцев на моей талии. В его глазах не было ни сожаления, ни нежности. Была мрачная, исчерпывающая удовлетворенность. Как у хищника, насытившегося добычей.
— Вставай, — сказал он хрипло, его голос звучал чужим после всего. Он протянул руку.
Я взяла ее. Мои пальцы дрожали. Он рывком поднял меня, поставил на ноги. Я шатнулась, и он снова притянул меня к себе, грубо, почти автоматически, его рука легла на мою спину, прижимая к его влажной, горячей коже. Я почувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, как после хорошей пробежки.
Снаружи, из гостиной, донесся приглушенный, натянутый смех Криса. Потом — короткая, отрывистая фраза Аарона. Они были там. Они все слышали. И теперь делали вид, что все в порядке. Что они не сидят в двадцати шагах от места, где их друг только что трахал свою девушку так, что стены дрожали.
Клинтон, не отпуская меня, наклонился и поднял с пола свою мокрую футболку. Надел ее на меня. Ткань была холодной, тяжелой, пахла им, хлоркой и нами.
— Идти можешь? — его вопрос был лишен всякой заботы. Это была проверка. Испытание на прочность.
Я кивнула, избегая его взгляда. Он повел меня к выходу из душевой, его пальцы впились в мою плоть, заявляя права даже сейчас.
Когда мы вышли в гостиную, свет от камина бросил на нас длинные, уродливые тени. Крис сидел, развалясь на диване, уставившись в потолок, нарочито громко напевая какую-то бессмысленную песенку. Аарон стоял у окна, спиной к нам, делая вид, что смотрит на темный лес. Напряжение висело в воздухе, густое, как сигаретный дым.
Клинтон проигнорировал их. Он провел меня через всю комнату, к лестнице, ведущей наверх, в спальни.
У самого подножия он остановился. —Ложись спать, — приказал он тихо, но так, что слова прозвучали громче любого крика. Его рука скользнула с моей спины. — Я приду позже.
Он развернулся и пошел обратно, к своим друзьям, к пиву, к этому вечеру, который еще не был окончен. Он оставил меня стоять там, в его мокрой футболке, с гулом в ушах и телом, которое все еще помнило каждый его жест, каждый укус, каждый стон.