Часть пятнадцатая.
Пиво было теплым, противным. Я залпом допил одну банку, смял ее в руке и швырнул в камин. Оно упало в золу с глухим стуком. Я сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, в одних мокрых джинсах. Они холодили кожу, но я этого почти не чувствовал. По всему телу горели царапины. И укусы. Ее укусы. На плече, на груди — темные, фиолетовые метки, что сводили с ума. Я проводил по ним пальцами, чувствуя подушечками шершавые следы зубов, и кровь снова приливала к ним, горячая и живая.
Крис ткнул в мою сторону банкой. —Ну, похоже, дикая кошечка поточила коготки, — он хрипло рассмеялся, но в его смехе была зависть. Настоящая, густая, как деготь. — Надо было нам уши заткнуть. А то тут как в фильме ужасов было. Стоны, вопли... Стены дрожали, блядь.
Я ничего не сказал. Пусть завидует. Пусть слышат. Пусть все знали, что она моя. До последнего вздоха. До последнего стона.
Аарон молча сидел напротив, чистя ножом подошву своих ботинок. Его молчание было красноречивее любых слов Криса. Он видел. Слышал. И одобрял. Для него это был естественный порядок вещей. Самец. Самка. Власть. Подчинение.
— Серьезно, мужик, — Крис присвистнул, разглядывая самый сочный укус на моем плече. — Ты ее чуть не прибил там? Я уже думал, вызывать санитаров или сразу морг.
— Она может выдержать, — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, будто я и правда всю ночь орал. — Она крепче, чем кажется.
— Ну да, — Крис фыркнул. — Крепкая. Пока ты ее не сломал. Надолго ли?
Я повернул голову и посмотрел на него. Просто посмотрел. Холодно, без эмоций. Его ухмылка сползла. —Ладно, ладно, не смотри на меня так, будто я следующая на очереди. Шучу я.
Он отхлебнул пива, но глаз с моих укусов не отвел.
Я закрыл глаза, откинув голову на диван. Перед глазами вставали обрывки. Ее задница, красивая спина и родинки как звезды перед глазами. Глаза, полные слез, ярости и какой-то безумной, животной покорности. Ее стоны. Громкие, разрывающие горло. Те самые, что слышали эти ублюдки. И мне было… черт возьми… приятно. Что они слышали. Что они знали, на что она способна. И на что способен я.
Она не была нежной. Она была дикой. И вся эта ее дикость теперь принадлежала мне. Была направлена на меня. Выцарапывала мою кожу, кусала меня до крови, стонала на меня. И в этом был какой-то высший, извращенный смысл.
— Она твоя, — вдруг пробурчал Аарон, не глядя на меня, продолжая водить лезвием по резине. — По-настоящему. Видно.
Я открыл глаза и кивнул. Всего раз. Да. Она была моей. Не просто девчонкой, которая крутится рядом. А частью меня. Продолжением моей ярости, моей боли, моей тьмы.
Я поднялся, кости затрещали. Подошел к барной стойке, взял еще одну банку пива. Со спины я чувствовал их взгляды. На свежие царапины. На ее следы.
— Если кто-то из них, — я обернулся и посмотрел попеременно на Криса и Аарона, — кто-то в школе, посмотрит на нее косо, вы знаете что делать.
Это не был вопрос. Это был приказ. Подтверждение договора.
Крис хмыкнул. —Да понятно. Сделаем красиво. Как в тот раз с Джейком.
Аарон просто кивнул, убирая нож.
Я откинулся назад, чувствуя, как по телу разливается тяжелое, спокойное удовлетворение. Они слышали ее стоны. И теперь они были соучастниками. Еще одним замком на ее клетке. Еще одним щитом между ней и всем остальным миром.
Она там, наверху, была вся в моих синяках, в моих укусах, в моем запахе. А я тут, внизу, пил теплое пиво и делился с ними ее стонами. Как трофеями.
Все было так, как должно было быть.
— Надо было записать, — Крис не унимался, его глаза блестели от дурной возни. — Заложить на школьное радио. Устроить опрос: «Угадай, кого трахали до полусмерти в душевой особняка Блэкстоуна?» Первый приз — твоя поношенная футболка.
Я посмотрел на него пусто, давая понять, что шутка не зашла. Он сплюнул, но прикусил язык.
— Она не игрушка, — сказал я тихо, проводя пальцем по самому глубокому укусу на предплечье. Кожа горела. — Она... реактив. Чистый. Взорвалась у меня в руках.
Аарон молча кивнул, все так же водя большим пальцем по лезвию своего ножа. Его молчание было знаком высшего одобрения. Он понимал. Не то, что Крис с его пошлым улюлюканьем. Аарон видел в этом акт силы. Владения.
— Реактив, — передразнил Крис, но уже без ехидства, с неохотным уважением. — Ладно, ладно. Признаю, я такого от этой тихони не ожидал. Думал, развалится от одного твоего взгляда. Ах нет. Оказалась с характером.
— Характер? — я хмыкнул, откидываясь на диван. — Не в характере дело. В правде. Все ее «не тронь меня», «я хорошая девочка» — это панцирь. Снесен. Осталось то, что внутри. Голое. Настоящее. Мое.
Я сказал это с такой окончательностью, что Крис даже присвистнул. —Ну ты и собственник, блядь. Прямо как Ромео.
— Ромео помер бы в первые пять минут, — огрызнулся я. — Ей не стишки шептать нужно. Ей... — я запнулся, подбирая слова, что давались мне куда тяжелее, чем удары. — Ей доминирование и власть нужно показывать. Чтобы знала, кто главный. Чтобы чувствовала это на своей шкуре. Буквально.
Я замолчал, прислушиваясь к тишине наверху. Она там. Лежит. Вся в моих синяках. Думает. Переваривает. И боится. И хочет еще. Это я в ее глазах видел. Не просто страх. Голод. Такой же, как у меня.
— Завтра в школе, — сказал я, ломая тишину. — Если кто-то посмотрит на нее не так... Если Хлоя или еще какая стерва...
— Мы в курсе, — перебил Крис, махнув рукой. — Уже обсудили с Аароном. Сделаем аккуратно. Не в туалете. В спортзале, может. Или на парковке. Чтобы видели все.
Аарон подтвердил кивком, наконец убирая нож.
Я допил последнюю каплю теплого пива. Картина была закончена. Они — мои руки. Моя воля за стенами этой комнаты. А она... она была причиной. Моим знаменем и моей добычей одновременно.
— Ладно, — я поднялся, кости затрещали. — Концерт окончен. Валите отсюда. Мне надо наверх.
Крис поднял брови с преувеличенным пониманием. —О, второй раунд? Серьезно? Ты же ее уже в...
Я посмотрел на него. Всего лишь посмотрел.
—Валю, валю. Не кипятись. Удачи там. Только, ради бога, прикрой дверь получше. А то уши до сих пор заложены.
Они собрались, их голоса затихли у входной двери, а потом и вовсе смолкли, заглушенные ревом моторов.
Я остался один в огромной, темной гостиной. Стоны все еще висели в воздухе, смешавшись с запахом пива, пота и влажного пепла из камина.
Я не пошел наверх сразу. Я дал ей время. Чтобы испугаться еще сильнее. Чтобы захотеть еще неистовей.
Потом я потушил свет и пошел по лестнице. Каждая ступенька скрипела под моим весом, как предупреждение.
Ее дверь была приоткрыта. Я вошел без стука.
Она лежала на кровати, закутанная в простыню, как в кокон. Но не спала. Глаза, огромные и темные в полумраке, смотрели на меня с того берега, куда ее унесло после всего. В них не было страха. Была усталость. Глубокая, как шрам. И вызов. Все тот же чертов вызов, что свел меня с ума с самого начала.
Комната пахла ею. И мной. Нашим грехом.
Я закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем выстрел. Я подошел к кровати, и пружины прогнулись под моим весом. Она не пошевелилась. Только глаза следили за каждым моим движением. Как зверь в капкане, что уже принял свою судьбу.
Я провел рукой по ее щеке. Кожа была горячей. Она вздрогнула, но не отвернулась. —Больно? — спросил я. Мой голос прозвучал хрипло, чужим.
Она покачала головой. Врала. Я видел, как она еле сдерживает дрожь. Как ноют ее мускулы.
— Врешь, — я наклонился, мои губы коснулись ее шеи, чуть ниже свежего укуса. Она замерла. — Мне нравится, когда ты врешь. Это значит, ты еще боишься. А бояться — значит, чувствовать.
Моя рука скользнула под простыню, нашла ее бедро, провела по синяку, что расцвел там сине-багровым цветком. Она резко вдохнула. —Крис и Аарон... — начала она, и голос ее сорвался. — Они...
— Они все слышали, — закончил я за нее, не убирая руки. — И что? Пусть знают. Пусть завидуют. Ты думаешь, они никогда не слышали, как женщины стонут? Но не так. Не так, как ты.
Я прижал ладонь к ее синяку, заставив ее вскрикнуть от боли. —Это мой знак. На тебе. Они его видели. Теперь все будут знать. Что твои стоны... твоя боль... твое удовольствие... — я впился взглядом в нее, — ...все это мое. Только мое.
Она закрыла глаза, и по ее щеке скатилась слеза. Соленая. Я поймал ее губами, слизнул.
— Не плачь, — прошептал я. — Ты не жертва. Ты моя королева. Королева этого бардака. И я твой король. Самый жестокий и единственный.
Я лег рядом с ней, притянул к себе. Она не сопротивлялась. Ее тело было податливым, уставшим. Я чувствовал, как бьется ее сердце — часто-часто, как у пойманной птицы.
— Спи, — приказал я, утыкаясь лицом в ее волосы. Они пахли нами. Душевой. Грехом. — Завтра будет новый день. И послезавтра. И всегда. И я всегда буду рядом. Чтобы напоминать тебе, кто ты. Чья ты.
Она не ответила. Ее дыхание стало ровнее. Она засыпала. Побежденная. Прирученная. Моя.
А я лежал и слушал тишину. Не ту, что была внизу, наполненную эхом ее стонов. А другую. Тишину после битвы. Тишину владения.
И это было лучше любой победы. Потому что победы забываются. А это — нет.
...
Солнце било в глаза. Я уже давно не спал. Стоял у плиты. На сковороде шипели тосты, в сотейнике пузырился соус. Все было идеально. Выверено. Как план ограбления.
Я слышал, как она шевелится за дверью. Слышал её тихие шаги. Я не обернулся. Пусть посмотрит. Пусть удивится.
Она замерла на пороге. Я почувствовал её взгляд на своей спине. На шелке халата, который я накинул на голое тело после душа. Вода с волос стекала за воротник, но было плевать. Пусть видит. Пусть знает, что под тканью. Все те синяки и царапины, что она оставила. Мои трофеи.
Я обернулся. Она сидела на стуле, вся бледная, в моей футболке. Выглядела как побитый котенок. Хорошо.
— Доброе утро, — сказал я. Голос был спокойным. - Почти готово.
Глаза — как блюдца. Не могла поверить, что я умею делать что-то, кроме как ломать и крушить. Наивная.
Я положил перед ней тарелку. Идеальный золотистый тост, соус, бекон. Сахарная пудра. Сок. Сделал всё так, как меня учили.
— Ешь, — приказал я, скрестив руки на груди. Ждал.
Она взяла вилку. Рука дрожала. Отломила кусочек. Попробовала. В глазах мелькнуло удивление. Потом — что-то вроде страха. Ещё большего страха. Потому что теперь она не понимала меня совсем. Не понимала, как тот, кто может быть таким жестоким, может делать что-то настолько... Идеально.
Я видел вопрос в её взгляде. Глупый вопрос.
— Что, думала, я умею только ломать? — я ухмыльнулся. Пусть знает правду. Всю правду. — Мой старик вбивал это в меня ремнем и раскалённой сковородкой. Чтобы я не забыл. Чтобы я выжил. Чтобы я мог прокормить себя. Сам. Всегда.
Я сказал это ровно. Без эмоций. Это просто был факт. Как то, что земля круглая.
Она ела. Молча. Каждый её вздох, каждое движение вилки — всё было моим. Как и она сама.
Я повернулся, налил себе кофе. Чёрного. Крепкого. Чувствовал её взгляд на своей спине. На царапинах. На шрамах. На мне.
— Вкусно? — спросил я, уже зная ответ. Зная, что это лучшая еда в её жизни. Потому что это сделал я.
Она кивнула. Не смогла вымолвить ни слова. Хорошо. Пусть молчит.
— Хорошо, — я развязал пояс халата. Полы распахнулись. Пусть видит. Всё. — Потому что это всё, что ты получишь до вечера.
Она думала, что я просто монстр. Но я был куда сложнее. И от этого ей было ещё страшнее. А мне — ещё приятнее.
Я отошел к окну, спиной к ней, давая ей доесть. Слышал, как вилка тихо звякает о тарелку. Слышал каждый её глоток. Каждый вздох. Она боялась даже дышать громко. Хорошо.
За окном — лес. Густой, темный, наш. Ни души. Только мы одни в этой бетонной коробке, которую мой отец называл «домом для отдыха». Идиот. Здесь никто никогда не отдыхал. Здесь либо трахались, либо ссорились. А чаще и то, и другое одновременно.
Я повернулся. Она сидела, опустив глаза в пустую тарелку. Руки сжаты на коленях. Как провинившийся ребенок.
— Всё? — спросил я. Голос прозвучал громче, чем нужно.
Она вздрогнула и кивнула.
— Встань.
Она медленно поднялась. Моя футболка свисала с нее, как мешок, открывая синяки на ее ногах. Мои синяки.
Я подошел вплотную. Она замерла, не дыша. Я провел пальцем по ее подбородку, заставил поднять голову. Ее глаза были огромными, полными слез, которые она не решалась пролить.
— Запомни, — сказал я тихо, чтобы каждое слово вбилось в ее мозг, как гвоздь. — Я могу это. — я кивнул в сторону плиты. — И я могу вот это. — моя рука опустилась на ее шею, большой палец лег на ее горло, не сдавливая, просто напоминая. — В зависимости от моего настроения. От твоего поведения. Поняла?
Она сглотнула, и я почувствовал движение ее гортани под своим пальцем.
— Да, — прошептала она.
— «Да» что? — надавил я чуть сильнее.
— Да... Клинтон.
Правильный ответ. Я убрал руку.
— Мой отец, — сказал я, глядя поверх ее головы куда-то в прошлое, — считал, что еда — это власть. Тот, кто контролирует еду, контролирует всё. Он морил меня голодом, когда я провинился. А потом заставлял готовить для него идеальные стейки. И если я пережаривал... — я усмехнулся, и звук вышел сухим и злым. — Ну, ты видела шрамы.
Она смотрела на меня, и в ее глазах читался ужас. Но не только. Было что-то еще. Любопытство? Понимание? Нет, не понимание. Принятие. Она начинала принимать правила игры.
— Теперь я здесь король, — прошептал я, наклоняясь к ее уху. — И я решаю, кормить тебя или морить голодом. Ласкать или бить. Целовать или кусать. Всё решаю я. А твоя задача — быть хорошей девочкой. И надеяться, что у меня будет настроение на тосты, а не на... другое.
Я отошел, оставив ее стоять посреди кухни, маленькую и разбитую в моей футболке.
— Убери за собой, — бросил я через плечо, направляясь прочь. — Вымой посуду. Идиллия окончена.
Я ушел в гостиную, плюхнулся на диван и взял в руки зажигалку. Щелкал ею, снова и снова, слушая, как на кухне звенет посуда, как течет вода.
Она мыла тарелку. Ту самую, с которой только что ела самый вкусный завтрак в своей жизни. И я знал, что теперь для нее даже мытье посуды будет актом поклонения. Актом страха.
Потому что я не просто накормил ее. Я показал ей пропасть. И свою абсолютную власть над тем, у края какой пропасти она сегодня окажется.
Тишину в гостиной резал только ритмичный щелчок зажигалки. Я слышал, как на кухне перестала течь вода. Слышал её шаги. Медленные, неуверенные. Она вытерла руки, закончила свою работу.
Она остановилась в дверном проеме. Я не смотрел на неё, продолжая щелкать металлической крышкой зажигалки. Раз. Другой. Смотреть было не нужно. Я чувствовал её. Её страх. Её неуверенность. Её желание что-то доказать. Себе. Мне.
И тогда она сделала это.
Сначала послышался шелест ткани. Легкий звук, громовой раскат в тишине. Я замер, палец на зажигалке. Из периферии зрения я увидел, как моя футболка — та самая, в которой она была, которая пахла мной и теперь ею — упала на пол бесформенной грудой у её ног.
Я медленно поднял голову.
Она стояла передо мной. Совершенно голая. В свете, падающем из окна, её кожа казалась фарфоровой, испещренной тёмными фиолетово-жёлтыми пятнами — моими автографами. Её руки слегка дрожали, но подбородок был поднят. Глаза смотрели на меня не с вызовом. С предложением. С полной, тотальной капитуляцией. Она отдавала себя. Всю. Без остатка. Зная, что я могу сделать с ней всё что угодно.
Зажигалка выпала у меня из пальцев на ковер.
Я не встал. Я просто протянул к ней руку. Не для ласки. Для захвата. —Иди сюда.
Она сделала шаг. Потом другой. Босая, по холодному полу. Подошла так близко, что я почувствовал исходящее от её тела тепло.
Моя рука молнией обвила её запястье. Железная хватка. Я дёрнул её к себе.
-Я голоден Присцилла -мрачно говорю я, её соски теперь виднелись. Она тяжело дышала прикусывая губу.
Медленными движениями мое лицо теперь казалось от миллиметра её клитора. Она вся покрасылась мурашками от моего тёплого дыхания. Мой язык высунулся чтобы попробовать её на вкус, медленным движением я облизнул её клитор, она слегка простонала от этого звука у меня встал член, блядь я хочу еще..
Я поглотил эту киску как чертово мороженое. Прикусывал, ласкал, втягивал. Она сжимала мои плечи и стонала как полная шлюшка. Мой язык стал быстро двигаться как электрический ток по её телу. Если бы этот мир растворялся прямо сейчас я бы все равно лизал её киску.
-Мхм.. К.. Клинтон боже!
-Все верно я твой бог я вылижу все твои соки из твоей вагины- с этими словами, язык уже был в ней двигаясь внутри неё так будто она снова теряет девственность.
-Ах!- она кончила слишком быстро, в последний момент я поцеловал с языком её набухший клитор.
Я поднял голову, чувствуя её вкус на своих губах. Горьковатый, чистый, её. Её глаза были остекленевшими, полными слёз и шока. Она смотрела на меня, не понимая, как тот, кто может быть таким жестоким, может быть таким… разрушительно внимательным.
Я притянул её к себе, к своим губам, и поцеловал её. Глубоко, властно, заставляя её вкусить себя на моём языке.
— Всё твоё, — прошипел я, отпуская её и откидываясь на спинку дивана. — Всё, что ты имеешь. Всё, что ты чувствуешь. Всё, что ты есть. Это всё — моё. Даже твоё удовольствие принадлежит мне. Я решаю, когда его дать. И когда отнять.