Часть шестнадцатая.
Дождь стучал по крыше гаража, как мелкая дробь. Монотонный, убаюкивающий звук. Но внутри меня не было покоя. Только холодная, острая сталь ярости. Она горела в груди, требовала выхода. И выход всегда находился.
Он стоял передо мной, этот парень. Какой-то Марк. Или Майк. Неважно. Он трясся, весь мокрый от дождя и страха, прижавшись спиной к ржавому гаражу. Глаза вытаращенные, как у загнанного животного.
— Пожалуйста... — его голос сорвался на писк. — Я ничего ей не сказал! Я просто...
Я не стал его слушать. Слова были бесполезны. Я видел, как он смотрел на неё сегодня утром в школе.. Как его взгляд скользнул по её шее, по тому месту, где вчера мои губы оставили невидимый для других след. Он посмотл на мое. С интересом. С похотью.
Мой кулак врезался ему в нос ломая ему кости. Глухо, точно. Его голова шлепнулась прям об железо. Я не дал ему упасть. Подхватил за воротник куртки и прижал к ржавой стене.Сквозь ткань чувствовалось его ничтожное, трепещущее тело.
— Ты смотрел на неё, — сказал я спокойно, почти мрачно. Мой голос был ровным, хотя внутри всё кипело. — Ты думал, я не замечу?
— Нет! Я... — его слова оборвались, когда мой локоть встретился с его ребрами. Хрустнуло. Тихо, но отчётливо. Он застонал, и из его рта брызнула слюна с кровью.
Я отступил на шаг, давая ему прочувствовать. Дождь за окном усиливался. Я смотрел, как он скользит по спине, по его сгорбленной фигуре. Как капли смешиваются с кровью на его лице.
Мыслями я был там, в гостиной. С ней. С её вкусом на своих губах. С её покорностью. С её полной, безоговорочной отдачей. Это воспоминание обжигало сильнее, чем любая ярость. И делало эту ярость только острее. Он посмел поднять на это глаза.
Я снова подошёл. Он попытался отшатнуться, беспомощно замахал руками. Я поймал одну его руку, скрутил за спину. Кость хрустнула неестественно. Его крик был коротким, прерывистым. Он замолк, рыдая без звука.
— Она не для тебя, — прошипел я ему в ухо, чувствуя, как он весь напрягся от ужаса. — Она не для чьих-то взглядов. Она моя. Вся. От кончиков волос до последнего вздоха. И если ты посмотришь на неё снова... — я усилил давление на его вывернутую руку, и он заскулил, — ...я выколю тебе глаза и принесу их ей в шкатулке. Понял?
Он что-то пробормотал, какую-то несвязную мольбу. Я отпустил его. Он рухнул на цементный пол, обхватив сломанную руку, весь в грязи и крови.
Я посмотрел на него сверху вниз. Без ненависти. Без злости. С холодным, чистым отвращением. Как к насекомому.
— Вали отсюда, — бросил я, поворачиваясь спиной. — И запомни.
Я не стал смотреть, как он выползает. Я облил свои руки дождливой водой с крыш. Вода была ледяной. Я вымыл руки, смывая с них его кровь, его страх. У меня была внутри— та самая тьма, что всегда со мной. Та, что отпугивает всех. И притягивает её.
Я вытер руки о джинсы. Ярость улеглась, превратившись в удовлетворённую тяжесть. Очередное напоминание миру расставлено. Очередной урок преподан.
Я шёл к дому, к ней. Зная, что за дверью меня ждёт тишина, её покорность и моя власть. А в гараже оставался всего лишь мусор, который утром придётся убрать.
Несколько часов до этого.
День был... идеальным. Редкая хуйня, но бывает. Солнце светило как-то правильно, не слепя, а грея. И она была рядом. Вся моя. На уроках — её нога касалась моей под партой. На переменах — моя рука на её пояснице, заявляя права на всё её внимание. Все видели. Все понимали. И боялись даже дышать в нашу сторону.
А потом была кладовая. Три раза. Запах пыли, старой бумаги и её. Её сдавленные стоны, которые она пыталась заглушить, впиваясь зубами мне в плечо. Её глаза, полные той самой дикой смеси страха и обожания, что сводила меня с ума. Каждый раз я думал — ну всё, с неё хватит. А потом видел, как она смотрит на меня, и всё начиналось снова. Как будто я был наркотиком, а она — самым благодарным сосудиком.
Я вышел из той кладовки последним, поправив куртку. Чувствовал себя богом. Непобедимым. Её запах был на мне, на моих руках, под ногтями. Лучший парфюм.
Идиллия длилась до конца уроков. Пока ко мне не подошел Лео. Тот самый тихоня, что всегда шарахался от меня, как от прокаженного. Он был бледнее обычного, и его глаза бегали.
— Клинтон, — он прошептал, озираясь. — Мне надо...
— Говори быстрее, зануда, — я бросил взгляд на Присциллу, которая ждала меня у выхода, переминаясь с ноги на ногу. — У меня дела.
— Это про неё, — он кивнул в её сторону, и моё настроение мгновенно накрылось медным тазом. — Майк... из параллели. Он сегодня... в женской раздевалке... он...
Лео сглотнул, увидев, как моё выражение лица сменилось с расслабленного на каменное.
— Он подглядывал за твоей. За Присциллой. Пока она переодевалась после физры. Его заметили, он свалил, но... я подумал, ты должен знать.
Воздух вокруг меня похолодел. Солнце за окном померкло. Я видел, как Присцилла улыбается мне, ничего не подозревая. Видел её шею, её плечи, которые только что были под моими губами. И видел этого ублюдка Майка, который посмел на это смотреть.
— Ты уверен? — мой голос прозвучал тихо, почти беззвучно, но Лео отшатнулся, как от удара.
— Да. Он хвастался друзьям. Говорил... говорил, что у неё родинка. На левой лопатке.
Всё. Этого было достаточно. Потому что родинка там и правда была. Маленькая, как мушка. О ней не мог знать никто, кроме меня. Или того, кто подглядел.
Я кивнул Лео, не говоря ни слова. Он тут же растворился в толпе, рад, что остался жив.
Я подошёл к Присцилле, взял её за руку. Мои пальцы были ледяными. —Всё в порядке? — спросила она, нахмурившись.
— Иди домой, — сказал я, и моя рука сжала её запястье чуть сильнее, чем нужно. — Сейчас. Не останавливайся. Не смотри ни на кого. Поняла?
Она кивнула, напуганная моим тоном, бледнея. Я отпустил её, и она почти побежала к выходу.
Я развернулся и пошёл в обратную сторону. Не к выходу. Вглубь школы. Мои шаги отдавались в пустом коридоре, как удары молота. Я уже знал, где искать этого говнюка. Он обычно тусовался у спортзала после уроков, показывая свои жалкие мускулы.
Ярость была уже не горячей. Она была ледяной. Острой, как лезвие. Я видел её спину. Её испуганное лицо. И видел его глаза, которые посмели на это смотреть.
День перестал быть идеальным. Но он ещё не закончился. Сейчас он станет... поучительным.
Они ждали у заднего выхода, там, где курят отбросы и сбрасывают школьный мусор. Место было подходящее. Уединенное. Грязное.
Я дал знак Крису — одним кивком. Он тут же исчез внутри, как тень. Аарон остался со мной, его массивная фигура блокировала проход. Он молча смотрел куда-то вдаль, но я знал — он видит всё. Его спокойствие было обманчивым. Как тишина перед детонацией.
Из двери послышались приглушенные крики, ругань, а потом — глухой удар. Через мгновение Крис вытолкнул перед собой Майка. Тот был бледен как смерть, его куртка была порвана на плече. За ним вывалились двое его приятелей — раздутые от качалки, но с пустыми, испуганными глазами.
— Вот твой зритель— бросил Крис, толкая Майка вперед.
Приятели Майка попытались было что-то сказать, выступить. Глупая попытка. —Эй, ребят, это не оч... — начал один.
Я не дал ему договорить. Движение было отработано до автоматизма. Резкий подсекающий удар ногой в колено. Хруст. Вопль. Он рухнул на пол, хватаясь за ногу. Второй замер на секунду, и этого было достаточно. Аарон, не меняясь в лице, двинулся на него. Не бегом. Медленным, неотвратимым шагом. Его огромная рука схватила парня за лицо, как мяч, и с размаху ударила его головой о кирпичную стену. Тот осел без звука.
Всё. Десять секунд. Максимум.
Теперь оставался только Майк. Он смотрел на своих поверженных друзей, и его трясло так, что зубы стучали.
— Держи его, — сказал я тихо.
Крис и Аарон взяли его под руки, как куклу. Он даже не сопротивлялся. Его руки беспомощно повисли, ноги подкашивались.
Я подошел вплотную. От него пахло дешевым дезодорантом и страхом. —Глаза, — произнес я. Только одно слово.
Он затряс головой, залепетал что-то несвязное, слезы потекли по его лицу. —Нет... Клинтон, прости, я не подумал... я просто...
— Ты просто смотрел, — перебил я его. Мой голос был ровным, ледяным. — На то, что принадлежит мне. Без моего разрешения.
Я достал из кармана зажигалку. Обычную, металлическую. Щелкнул ею. Огонек вспыхнул, отразился в его широких, полных ужаса зрачках.
— Каким глазом смотрел? — спросил я почти что задумчиво. — Левый? Правый? Или обоими?
Он завыл, пытаясь вырваться, но хватка Криса и Аарона была железной. Они держали его неподвижно, без эмоций. Инструменты. Мои инструменты.
— Нет! Пожалуйста! Я больше никогда! Я всё забуду! — он рыдал, сопли пузырями вылезли из носа.
Я поднес зажигалку ближе к его лицу. Он зажмурился, отворачивался, но они держали его голову. —Смотри, — приказал я. — Смотри на меня.
Он не послушался, продолжая биться в истерике. Я выдохнул с легким раздражением и ударил его по лицу костяшками пальцев. Звук был сочным, хлестким. Он ахнул и замер, смотря на меня расплывшимся от слёз и страха взглядом.
— Вот так, — я снова щелкнул зажигалкой прямо перед его носом. — В следующий раз, когда твои глаза посмотрят не туда, я приду за ними. Не за тобой. За ними. Понял?
Он закивал так быстро, что голова могла отвалиться. —Да! Да! Понял! Клянусь!
Я посмотрел на Криса. —Отпустите его.
Они разжали хватку. Майк рухнул на колени, рыдая и давясь собственными соплями.
— Убери это с моих глаз, — сказал я, поворачиваясь к Аарону и имея в виду и Майка, и его друзей. — Я с ним потом еще разберусь.
Аарон молча кивнул. Он знал, что делать.
Я развернулся и пошёл прочь. На душе было пусто и спокойно. Как после уборки. Просто вынес мусор. Ничего личного.
Она была в безопасности. Её тайны были при мне. Её тело было только моим. И все теперь снова об этом знали.
Я зашёл за угол и прислонился к стене, вдруг почувствовав усталость. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от неё: «Ты где? Я дома. Всё хорошо?»
Я посмотрел на экран и впервые за весь день что-то похожее на улыбку тронуло уголки моих губ. «Скоро буду. Жди.»
Она ждала. И это было единственное, что имело значение. Всё остальное было просто фоном.
Полная луна. Идиотский клише, но она освещала задний двор её дома, как прожектор в тюрьме. Я стоял в густой тени старого клёна, впиваясь взглядом в её окно на втором этаже. Тёмное. Слепое.
Я ждал. Двадцать минут. Сорок. Пока не погас свет в спальне её родителей. Пока не умер последний звук телевизора в гостиной. Пока весь этот фальшивый, пахнущий полиролью и страхом дом не погрузился в сон.
Я двинулся. Не как вор. Как хозяин. Ствол дерева был шершавым и холодным под пальцами. Ветки — моими ступенями. Я знал каждую щель в кирпичной кладке, каждое упругое ответвление. Я прокладывал этот маршрут в голове неделю. Каждую ночь, стоя здесь.
Окно. Старое, деревянное, с рассохшейся рамой. Я провёл пальцами по щели внизу. Моя заточка — холодный, тонкий друг — бесшумно вошла в щель между створками. Один точный удар ребром ладони по рукоятке — и тихий, влажный щелчок. Защёлка поддалась.
Я не стал сразу открывать. Замер, вжавшись в ствол дерева, слившись с тенями. Ни звука. Только моё сердце, стучащее ровно и громко только для меня.
Медленно, миллиметр за миллиметром, я приподнял створку. Дерево скрипнуло тихо-тихо, как вздох. Я замер на пять долгих секунд. Ничего.
Просовываюсь в щель. Сначала одна нога, потом туловище. В комнате пахнет ей. Кремом для рук, её шампунем и чем-то неуловимо сладким. Её дыхание. Ровное, спящее.
Я внутри. Стою на её ковре, весь в тенях. Окно за мной я так же бесшумно прикрываю. Теперь я здесь. В её крепости. В самом сердце её иллюзорной безопасности.
Комната была такой, какой я её представлял. Аккуратной. Девчачьей. Постеры с группами, которые она ненавидела, но говорила, что любит, потому что это было «нормально». Книги, расставленные по цвету корешков. И она. Закутанная в одеяло, спящая на боку. Её тёмные волосы растрепались по подушке.
Я не двинулся к ней сразу. Я осмотрелся. Провёл пальцами по корешкам её дневника на столе. Не стал открывать. Я и так знал, что там. Её страхи. Её мысли обо мне. Я чувствовал их в воздухе.
Только тогда я подошёл к кровати. Она вздохнула во сне, повернулась на другой бок, ко мне спиной. Одеяло сползло, обнажив её плечо. Тонкую цепочку. Синяк, оставленный мной несколько дней назад, уже желтел, почти сошёл.
Я наклонился. Моё дыхание спуталось с её. Я не стал её будить. Не тронул. Просто постоял так, дыша одним воздухом. Наслаждаясь тишиной и своей абсолютной властью в этой тишине.
Она моя. Даже когда спит. Даже когда не знает, что я здесь. Особенно тогда.
Я отступил назад, в тень у шкафа. Прислонился к нему и скрестил руки на груди. Я не уйду. Я просто постою и посмотрю. Пока не рассветёт.
Или пока она не проснётся и не увидит меня. От её крика, наверное, рухнет весь этот хлипкий, картонный мир её родителей. Но это будет уже не моя проблема.
А пока... пока я просто страж её сна. Самый страшный кошмар, который стал реальностью. И её единственная настоящая правда.
Я стоял в тени, наблюдая, как её грудь поднимается и опускается в ритме сна. Это мирное дыхание начинало действовать мне на нервы. Слишком невинно. Слишком беззащитно. Она забылась. Забыла обо мне. Забыла, кому принадлежит.
Её веко дрогнуло. Сон стал поверхностным. Она вот-вот проснётся. Не от звука. От напряжения в воздухе. От того, что комната была уже не пустой.
И тогда я перестал быть тенью.
В два шага я оказался над ней. Моя рука грубо легла на её рот, глуша любой возможный крик, прежде чем он успел родиться. Вторая впилась в её запястье, прижимая его к подушке. Я всей тяжестью своего тела навалился на неё, пригвоздив к кровати.
Её глаза распахнулись. Испуг. Дикий, животный, слепой ужас. Она затрепыхалась подо мной, как птица в силке, издавая глухие, подавленные звуки. Её тело выгнулось, пытаясь сбросить меня.
— Тихо, — прошипел я ей в самое ухо, чувствуя, как она вся сковывается от страха. — Это я.
Узнавание пришло не сразу. Сначала в её глазах была только паника. Потом — шок. Потом — невероятное, всепоглощающее недоумение. Как? Почему? Здесь? Сейчас?
Я не стал ничего объяснять. Мои губы нашли её губы когда я убрал руку с её рта. Это был не поцелуй. Это было клеймение. Жестокое, властное, безжалостное. Я кусал её губы, заставляя её открыть рот, и мой язык захлестнул её, солёный от её же слёз.
Она пыталась отвернуться, вырваться, но моя хватка была железной. Её свободная рука ударила меня по плечу, по спине — слабые, бесполезные тычки. Я поймал и её, скрутил за спину, заставив её выгнуться ещё сильнее, подставив мне всю себя.
Её сопротивление начало таять, сменяясь той самой странной, грешной покорностью, что сводила меня с ума. Её тело обмякло подо мной. Глухой стон вырвался у неё из груди, и на этот раз в нём было не только отчаяние, но и признание. Поражение.
Я оторвался от её губ, переводя дыхание. Моя рука скользнула к её горлу, чувствуя бешеный пульс под тонкой кожей. —Я сказал ждать, — прошипел я, проводя по её мокрой от слёз и пота щеке. — Я не сказал спать.
Она смотрела на меня, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, её глаза блестели в полумраке. И тогда я снова поцеловал её. Уже не так жестоко. Но с той же неотвратимостью. Она ответила. Сначала неуверенно, потом с отчаянной яростью, впиваясь в мои губы, как будто я был единственным воздухом в её затоптанном мире.
Я отпустил её запястья. Мои руки скользнули под её тонкую ночную рубашку, по её бокам, чувствуя, как она вся вздрагивает от каждого прикосновения. Она принадлежала мне. Здесь. Сейчас. В самой своей спальне. И никакие замки, никакие родители, никакие правила не могли этого изменить.
Я был её кошмаром и её спасением. Её тюрьмой и её единственной свободой.
Всё было как обычно. Её спина, выгнутая под моими руками. Её прерывистое дыхание у меня в ухе. Мои пальцы, впивающиеся в её кожу, оставляя новые синяки поверх старых. Я диктовал ритм. Я задавал тон. Я был богом, а она — моим алтарём.
И тогда она сделала это.
Её рука, обычно беспомощно цеплявшаяся за простыни или впивавшаяся в мою спину, вдруг поползла вниз. Не неуверенно. Нет. С какой-то отчаянной, дрожащей решимостью. Я замер на мгновение, почувствовав её пальцы на пряжке моих джинсов. Холод металла на моей горячей коже.
Что?..
Мой мозг отключился. Сработали только инстинкты. Моя рука рефлекторно сжала её запястье, почти до хруста, готовясь швырнуть её прочь, наказать за дерзость. Но я не сделал этого.
Потому что я увидел её глаза. Они были не испуганными. Они горели. Тёмным, опасным, неподдельным огнём. Не покорность. Вызов. Она не просила. Она брала.
И это... это снесло мне голову.
Я отпустил её запястье. Моё собственное дыхание застряло в горле. Я просто смотрел, как её пальцы, неумелые, дрожащие, но настойчивые, возятся с замком. Звяканье молнии прозвучало громче любого взрыва. Она замерла на секунду, почувствовав, как я весь напрягся под её прикосновением, как готов взорваться.
Она посмотрела на меня. Прямо в глаза. И в её взгляде было не «можно?». Там было «я хочу». И «ты мой».
Чёрт возьми.
Мои руки, всегда такие властные, опустились. Я откинулся назад, на локти, давая ей пространство. Разрешая. Моё сердце колотилось как сумасшедшее. Не от возбуждения. От потери контроля. Она забрала его. Украла. И мне... мне это безумно понравилось.
Она справилась с замком. Молния расстегнулась. Её ладонь, горячая и неуверенная, легла на меня поверх ткани. Я издал звук, нечто среднее между стоном и рыком. Мои пальцы впились в простыни, сдерживая себя, чтобы не схватить её снова, не вернуть всё на круги своя.
Она делала всё не так. Медленно. Неумело. Но в каждом её движении была такая чистая, неотфильтрованная жажда, что это было в тысячу раз лучше любой мастерской ласки. Она исследовала. Узнавала. Присваивала.
Я лежал и позволял. Сквозь туман в голове пробивалась одна ясная, огненная мысль: она никогда никому не позволяла такого. Никогда. Только мне. Она снимала с меня джинсы, но на самом деле она снимала с себя последние оковы. И отдавала их мне в руки.
Мои руки всё же поднялись. Не чтобы остановить. Чтобы вести. Я накрыл её руку своей, вложил пальцы в её пальцы, показал, как я хочу. Жёстко. Быстро. Без нежностей.
— Вот так, — прошипел я, и мой голос был чужим, сдавленным желанием. — Не бойся. Я же твой.
И тогда она окончательно сорвалась с цепи. Её робкость испарилась, сменившись той самой дикой яростью, что я видел в ней. Она не просто касалась. Она забирала. Требовала. И я отдавал. Всё.
Впервые не я был тем, кто брал. А она. И в этом была самая сладкая, самая унизительная и самая полная победа. Потому что даже отдавая ей контроль, я знал — она делает это ради меня. Потому что я позволил. Потому что я — её.
Она приспустила мои боксеры, её руки и пальцы обхватывали мой толстый возбуждённый член, и тогда она взяла в рот его сама. Мои глаза закатились от удовольствия.
-Блядь.. Присцилла- мои слова звучали как чертова молитва перед ней, она начала облизывать головку моего члена как леденец которого она хотела. Моя рука сразу же легла на её волосы сжав их.
Она мычала от боли, но сосала быстро,будто мой член это мороженое и оно тает.
-Твою мать детка..- она брала в рот все глубже и глубже, мой член пульсировал от большего возбуждения требуя свободы в её сладкий ротик.
И когда она снова поглотила его я кончил ей в рот.
-Блядь..
-На этот раз не такое соленое-тихим голосом сказала она.
-Ты проглотила мою сперму?
-Мм.. Да- ответила она неуверенно, я почувствовал удовлетворение не только от прекрасного минета, но и от того что она проглотила мое же семя, мое.