Часть семнадцатая.
Сначала — тепло. Тяжёлое, живое, реальное. Давящее на ребра, на живот. Затем — запах. Не его шампуня, не духов. Дым, холодный ветер, что-то металлическое, горькое. И что-то глубинное, животное, чисто его.
Я открыла глаза. Медленно. Веки слипшиеся, голова гудит от недосыпа и вчерашнего. И от него.
Он спал.
Клинтон. Спал. Рядом со мной. В моей кровати.
Его лицо было повёрнуто ко мне, зарывшись в мою подушку. В расслабленности оно казалось другим — моложе, почти беззащитным. Рот приоткрыт, тёмные ресницы отбрасывали тени на скулы. Ни тени той вечной, колючей напряжённости, что обычно заставляла его выглядеть готовым взорваться в любую секунду. Он просто спал. Дышал ровно и глубоко.
Его рука была перекинута через меня, тяжёлая, как свинец, властно прижимая меня к матрацу, даже во сне не отпуская. Его ноги переплелись с моими, запутались в простынях.
Я не смела пошевелиться. Боялась разбудить. Боялась разрушить эту хрупкую, невозможную иллюзию. Он был здесь. Не в гараже. Не в заброшенном доме. Здесь. В моей комнате, с моими плюшевыми мишками на полке и глупыми постерами на стенах. Его куртка была сброшена на мой розовый стул. Его ботинки стояли у кровати, как два чёрных, неуместных сторожа.
Я медленно, чтобы не потревожить его, провела взглядом по его лицу, по его плечам, по торсу, видному из-под сползшего одеяла. Шрамы. Синяки. Следы вчерашней моей дерзости... и его ответной ярости. На его плече краснели свежие царапины — мои. Я прикоснулась к ним кончиками пальцев, едва касаясь. Он не проснулся, лишь глубже вздохнул, и его рука непроизвольно сжала мой бок.
И меня накрыло. Не страх. Не ужас. Странное, тихое, всепоглощающее чувство собственности. Он здесь. Он мой. Спящий. Уязвимый.
Это было страшнее любой его угрозы. Страшнее любого его насилия. Потому что это было... настоящее. Он позволил себе уснуть здесь. Рядом со мной. Доверил мне свой сон.
Я прижалась лбом к его груди, чувствуя ровный, сильный стук его сердца под кожей. Оно билось спокойно. Уверенно. Так, как не билось никогда у меня.
Солнце пробивалось сквозь щели в шторах, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Они кружились вокруг нас, как магическая пелена. В доме было тихо. Снаружи доносился лишь щебет птиц. Обычное утро. Совершенно необычное.
Он мой. Не только тогда, когда он нависает надо мной, диктуя правила. Но и сейчас. Когда он спит. Когда его ресницы дрожат во сне. Когда его рука бессознательно тянется ко мне, ища тепла.
И я... я принадлежу ему. Не только когда дрожу от страха. Но и сейчас. Когда слушаю его дыхание. Когда чувствую его вес на себе. Когда понимаю, что обратного пути нет.
И самое ужасное было в том, что в этой тишине, под его тяжёлой рукой, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде в своей жизни.
Тишина была оглушительной. Его дыхание ровное, тяжелое. Рука все так же лежит на мне гирей, заявляя права даже во сне. Я не смела пошевелиться, боясь разбудить зверя.
И тогда оно случилось. Тихий, но резкий вибросигнал. Не на моем телефоне. На его. Где-то на полу, в кармане сброшенных джинсов.
Он не шевельнулся. Только глубже вздохнул, его пальцы рефлекторно сжали мой бок, и сердце у меня в груди заколотилось, готовое выпрыгнуть. Я замерла, притворившись спящей, прислушиваясь к собственному кровотоку в ушах.
Прошла минута. Две. Вибрация повторилась. Настойчивее. Кто-то явно требовал ответа.
Сердце уже не колотилось. Оно замерло, превратившись в комок льда где-то в горле. Кто? Кто пишет ему в пять утра? Не Крис, не Аарон — они знают, он ненавидит, когда его тревожат без дела. Все знают.
Его дыхание снова стало ровным. Глубокая фаза сна. Я знала это по тому, как его рука наконец ослабела, безвольно сползла с моего бока.
Не надо, Присцилла. Не лезь. Он убьет тебя.
Но ноги уже сами понесли меня с кровати. Босиком, по холодному полу. Я не дыша, как призрак, скользнула к груде его одежды. Джинсы пахли им, дымом и ночью. Я, дрожа, засунула руку в карман. Холодный стеклянный корпус телефона обжег пальцы.
Я украдкой взглянула на него. Он лежал на спине теперь, одна рука закинута за голову. Безмятежный. Спящий. Страшный.
Я взяла телефон. Экран заблокирован. Я попробовала провести пальцем — ничего. Пароль. Глупая надежда. Конечно, пароль.
Я посмотрела на его лицо. На расслабленные губы. И вдруг... я поняла. Не знаю, как. Просто поняла. Я ввела четыре цифры. Дату того дня, когда он впервые привел меня в гараж. Когда все началось.
Экран ожил. Разблокировался.
Меня бросило то в жар, то в холод. От того, что я угадала. От того, что это что-то значило. От страха.
Сообщения. Мессенджер. Иконка с тремя точками. Я тыцнула в нее.
Имя: Хлоя.
Мир сузился до размеров светящегося экрана. Хлоя? Та самая Хлоя, что травила меня все годы? На которую он смотрел с таким же презрением, как и на всех?
Я открыла чат.
Сообщения сверху были старыми, недельной давности. Оскорбления. Матерщина в мой адрес. Предложения «избавиться от зануды» и «найти себе нормальную девчонку». Я чувствовала, как кровь стынет в жилах.
А потом... новые. От сегодняшней ночи. От трех часов утра.
Хлоя: Она спит? Хлоя:Скучаю по твоим рукам. И не только. Хлоя:Напомни ей, кто главный. А потом приходи ко мне. Я буду ждать.
И последнее. От десяти минут назад. Хлоя:Ты прочитал? Жду.
Я стояла, и телефон дрожал в моих руках. Комната плыла. Его дыхание. Его спокойное лицо. И эти слова. Эти уродливые, предательские слова.
Он ворочался во сне, что-то пробормотал неразборчивое. Я вздрогнула, чуть не выронив телефон. Я быстро, на ощупь, вышла из чата, погасила экран. Сунула телефон обратно в карман его джинсов.
Я вернулась в кровать. Он повернулся на бок, к мне, его рука снова легла на меня, потянула к себе. Его губы что-то прошептали мне в волосы. Возможно, мое имя.
Я лежала неподвижно, притворяясь сном, притворяясь его, а внутри меня рушился весь мир. И единственным, что оставалось реальным, было ледяное, тошнотворное знание, что его пароль — это дата нашего первого свидания. А его последнее сообщение — от той, кто мечтала меня уничтожить.
...
Я стояла посреди своей комнаты, и чужая девушка смотрела на меня из зеркала. Чёрное кружевное платье, облегающее каждый изгиб, каждую линию, которую он так жаждал и ненавидел одновременно. Ярко-алая помада, как свежая кровь на губах. Тушь, делающая взгляд тяжелым, томным, скрывающим бурю внутри. Я была его худшим кошмаром и самой желанной фантазией. Смесью невинности и порока, которую он сам и создал.
Я слышала, как он заворочался на кровати. Слышала, как его дыхание сменило ритм, стал глубже, осознаннее. Он просыпался.
Я не обернулась. Продолжала смотреть на свое отражение, на эту куклу, которую я нарядила для последнего акта. Я чувствовала его взгляд на своей спине, на открытой застежке платья, на шее, которую он так любил кусать. Он замер. Тишина за спиной стала густой, напряженной, как перед ударом.
— Что это? — его голос прозвучал хрипло от сна, но в нем уже не было расслабленности. Только холодная сталь.
Я медленно повернулась. И увидела, как его глаза, обычно такие уверенные, такие всевидящие, расширились. В них промелькнуло непонимание. Шок. И что-то еще… что-то похожее на животный, первобытный страх. Он видел меня. Но не ту девочку, которую запугал и приручил. Он видел её. Ту, что пряталась глубоко внутри. Ту, что прочитала его переписку. Ту, что больше не боялась.
— Утро, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, холодно, без тени привычной робости. Я сделала шаг к кровати. Каблуки громко стучали по полу, отмеряя ритм. — Ты не представляешь, как я соскучилась по нашим… разговорам.
Он приподнялся на локте, его лицо стало маской из гранита и льда. Но я видела, как сжались его ноздри, как напряглись мышцы на руках. Он пытался вернуть контроль. Вернуть меня на место.
— Сними это, — он бросил приказ, как всегда. Но в его голосе впервые зазвучала трещина. Неуверенность.
Я остановилась у самого края кровати, глядя на него сверху вниз. Впервые в жизни. —Разве тебе не нравится? — я провела рукой по кружеву на бедре. — Я оделась… как та, кого ты действительно хочешь. Верно?
Его глаза сузились до щелочек. Он понял. Понял всё. Понял, что игра изменилась. Что я видела его тайны. Видела его грязь.
Он молниеносным движением попытался схватить меня за запястье, чтобы притянуть к себе, заставить подчиниться, как всегда. Но я была готова. Я отшатнулась, и его пальцы схватили воздух.
— Не торопись, — я улыбнулась, и это была не моя улыбка. Это была улыбка Хлои. Улыбка всех тех, кого он презирал. — У нас ведь весь день впереди. Чтобы всё обсудить.
Я видела, как ярость закипает в нем. Как темные глаза наполняются той самой тьмой, что пугала всех. Но теперь она не пугала меня. Потому что я сама стала частью этой тьмы.
— Что ты наделала, Присцилла? — прошипел он, медленно поднимаясь с кровати. Он был голый, могущественный, опасный. Но впервые за все время он не казался мне богом. Он казался просто мужчиной. Спутанными волосами и уязвимостью во взгляде.
— Я? — я сделала еще шаг назад, к выходу из комнаты, чувствуя, как сердце колотится в такт опасному танцу. — Я просто наконец-то надела правильное платье. Для правильного разговора.
Я повернулась и вышла из комнаты, оставив его стоять там — голого, сбитого с толку, впервые в жизни не понимающего, что делать дальше. А я шла по коридору, и чёрное кружево шелестело вокруг моих ног, как обещание. Обещание войны.
Я не оборачивалась. Я знала, что он идет. Слышала его низкое, яростное рычание, которое обычно парализовало меня страхом.
— Присцилла! — мое имя на его устах прозвучало как плевок, как выстрел. Шаги за спиной. Тяжелые, быстрые, сокрушающие всё на своём пути.
Я не ускорила шаг. Я шла тем же мерным, вызывающим шагом, заставляя каблуки громко стучать по паркету, отмеряя каждый шаг этой новой, страшной уверенностью. Чёрное кружево платья шелестело вокруг бёдер, как призрачный шепот.
Его рука впилась мне в плечо, грубо, с силой, способной оставить синяк. Он рванул меня к себе, заставив резко развернуться. Его лицо было искажено чистой, неподдельной яростью. Глаза горели тёмным огнём, в них не осталось и следа от той уязвимости, что была секунду назад.
— Ты что, совсем охренела? — он прошипел, его дыхание обожгло моё лицо. Он был могучий, опасный, и его ярость была почти осязаемой. — Сними это немедленно! Кто тебе позволил?!
Его пальцы впились в ткань на моём плече, пытаясь сорвать её, порвать. Но я не отпрянула. Не опустила глаз. Я подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. Моя накрашенная улыбка не дрогнула.
— Почему? — мой голос прозвучал удивительно спокойно, почти ласково, и это, кажется, взбесило его ещё сильнее. — Разве это не твой тип? Хлоя ведь носит что-то подобное. Или я ошибаюсь?
Его пальцы ослабли на мгновение. В его глазах мелькнуло стремительное, как вспышка, осознание. Шок. Он понял. Понял, что я знаю. Всё.
— Что ты несешь? — он попытался сохранить хватку, вернуть контроль, но его голос уже потерял ту уверенную сталь. В нём проскользнула запинка.
— Я говорю о твоём вкусе, — я сделала шаг вперёд, заставляя его отступить. Не физически — он был сильнее, — но морально. Моё тело почти касалось его. — Мне показалось, я должна соответствовать. Раз уж ты проводишь так много времени, обсуждая меня с ней. Оценивая. Сравнивая.
Я видела, как гнев в его глазах сменился на что-то другое. На холодную, стальную ярость. На опасное понимание, что игра изменилась.
— Ты залезла в мой телефон, — это было не вопрос. Это был приговор. Тихий, смертельно опасный.
— Ты сам дал мне пароль, — парировала я, не отводя взгляда. — Помнишь? Та дата. Очень сентиментально с твоей стороны. Ошибка.
Он схватил меня за обе руки, сжал так, что кости затрещали, прижал к стене в коридоре. Его тело придавило меня, его лицо было в сантиметре от моего.
— Ты не представляешь, во что ты ввязалась, — прошипел он, и его голос снова обрёл ту убийственную мощь, что сносила всё на своём пути. Но теперь она на меня не действовала. Я видела трещину. Видела страх под гневом.
— О, представляю, — я выдохнула, и моё дыхание смешалось с его. — Я представляю всё очень хорошо. И знаешь что? Мне начинает нравиться этот вкус. Вкус твоей лжи. Он горький. Как и всё, что связано с тобой.
Я увидела, как что-то надламывается в его взгляде. Как ярость отступает, уступая место чему-то новому, чего я никогда раньше не видела. Уважению? Нет. Страху. Страху перед тем, кого он сам создал.
Он всё ещё держал меня, но его хватка ослабела. Он смотрел на моё платье, на мою краску, на мой новый, твёрдый взгляд, и видел не свою жертву. Он видел равного противника.
И впервые за всё время я почувствовала не его власть надо мной. А свою — над ним.
Его ярость была физической силой. Она исходила от него волнами, грозя снести всё на своём пути. Его пальцы впились в мои плечи, швырнули меня о стену так, что голова ударилась о обои. В его глазах не было ничего человеческого — только чистая, первобытная тьма. Он потерял контроль. Полностью. И это было страшнее всего, что было до этого.
— Заткнись! — его рык оглушил меня, заглушил все мысли, кроме одной: сейчас он убьет.
Его рука поднялась. Не для того, чтобы схватить. Чтобы ударить. Открытой ладонью, с такой силой, что могло сломать шею. Время замедлилось. Я видела, как мышцы на его плече напряглись, как тень от его руки легла на моё лицо.
И что-то во мне щёлкнуло. Не страх. Не ярость. Холодная, абсолютная ясность.
Я не стала уворачиваться. Не закрылась. Я встретила его удар. Но не своей беззащитностью.
Моя собственная ладонь, внезапно сильная и точная, выстрелила вперёд. Быстрее его. Жёстче.
Хлоп!
Звук был негромким, сухим, как щелчок бича. Но в гробовой тишине коридора он прозвучал громче выстрела.
Моя ладонь отпечаталась на его щеке. Красно-белый след. Шок. Ошеломление.
Его собственная рука замерла в воздухе, не долетев до меня. Он застыл, не в силах пошевелиться, не в силах понять. Его глаза, ещё секунду назад полные слепой ярости, остекленели. В них не было ни злости, ни боли. Только абсолютная, всепоглощающая пустота непонимания.
Его ударили. Его. Клинтона.
Никто. Никогда.
Воздух трепетал между нами, густой и тяжёлый. Я дышала часто-часто, вся дрожала, но рука моя была как скала. Я смотрела на него, на этот свежий след на его скуле, на его опустошённый взгляд, и чувствовала, как рушится весь мир. Его мир. Где он — бог, а все остальные — пыль.
Он медленно, очень медленно повернул голову обратно ко мне. Его взгляд сфокусировался. Пустота сменилась чем-то другим. Чем-то таким глубоким и тёмным, что у меня похолодело внутри. Но это был уже не гнев. Это было… потрясение.
— Ты… — он не закончил. Его голос сорвался, стал хриплым, чужим. Он поднял руку и прикоснулся пальцами к покрасневшей коже. Как будто проверяя, реально ли это.
Я не сказала ни слова. Просто стояла, сжав кулаки, готовая ко всему. Готовая к тому, что он сейчас разорвёт меня на части.
Но он не двинулся. Он просто смотрел на меня. Смотрел так, будто видел впервые. И в этом взгляде, сквозь ярость и боль, пробивалось что-то, чего я никогда не видела раньше.
Уважение.
Тишина после пощечины была оглушительной. Воздух между нами трепетал, густой и тяжелый, наполненный невысказанными угрозами и сломанными правилами. Он все еще смотрел на меня, прикасаясь к щеке, где алел след моих пальцев. Его глаза были пусты, в них бушевала буря из ярости, шока и чего-то еще… чего-то, что напоминало уважение.
И тут зазвонил мой телефон. Резкий, наглый рингтон, разрезающий напряженную тишину. Я не сразу поняла, чей он. Потом осознала — это мой телефон. Не его. Мой.
Я, не отрывая взгляда от Клинтона, медленно, слишком медленно, достала его из кармана. Сердце колотилось где-то в горле, но рука не дрогнула. На экране — Крис.
Я чувствовала, как взгляд Клинтона прилип к экрану. Как его тело напряглось еще сильнее. Крис. Его друг. Его правая рука.
Я провела пальцем по экрану, поднося трубку к уху. —Да? — мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти легкомысленно.
— Малышка! — раздался в трубке жизнерадостный, нарочито громкий голос Криса. — Тебе нужен вывоз? Я как раз на районе, могу подкатить. Соскучился по твоему милому личику.
Он знал. Конечно, знал. Он всё всегда знал. И сейчас он наслаждался моментом.
Я видела, как Клинтон замер. Его глаза сузились, превратившись в две щелочки льда. Его пальцы сжались в кулаки. Он слышал каждый слово.
Я выдержала паузу. Длинную, театральную. Я смотрела прямо на Клинтона, глядя в самые глубины его потрясённой, яростной тьмы. —Да, Крис, — сказала я четко, без тени сомнения. — Подъезжай. Я буду ждать на улице.
Я положила трубку. Звук отключения прозвучал оглушительно громко.
Клинтон не двинулся. Он просто смотрел на меня. Но теперь в его взгляде не было пустоты. Там бушевал ураган. Ярость. Неверие. И… ревность. Дикая, животная, пожирающая ревность. Он видел, как я, та, которую он считал своей собственностью, только что приняла решение без его позволения. Согласилась уехать с его другом. С тем, кто всегда был на его стороне.
— Ты… не поедешь никуда, — его голос был низким, хриплым, полным неконтролируемой угрозы. Но впервые за всё время в ней не было абсолютной власти. Была мольба. Приказ, который уже не работал.
— Нет, — ответила я так же тихо, но твёрдо. — Поеду. Соскучилась по Крису. Он, в отличие от некоторых, никогда мне не врет.
Я повернулась к нему спиной. Самый опасный жест из всех возможных. Я пошла к выходу, чувствуя, как его взгляд прожигает меня насквозь. Я ждала, что он схватит меня, швырнёт о стену, заставит передумать.
Но он не сделал ничего. Он просто стоял там. Разбитый. Униженный. Впервые в жизни столкнувшийся с тем, что его воля — не закон.
Я вышла на улицу, на холодный утренний воздух. Сердце бешено колотилось, но на губах играла странная, горькая улыбка. Я выиграла этот раунд. Я не просто дала ему пощёчину. Я отняла у него право решать. И самое сладкое возмездие было в том, что сделала я это с помощью его же оружия. Его же людей.
И где-то в глубине души, под всеми слоями страха и ярости, я знала — это только начало. Война была объявлена. И теперь у нас были равные шансы.