День 3
Третий день
Наступило утро третьего дня, и, как всегда, я погрузился в раздумья, неспешно облачаясь в свежий костюм. Закончив приготовления, я отправился в столовую, где меня уже ожидал господин Милер.
— Доброе утро, сударь, — приветствовал он меня, любезно кивнув головой.
Я ответил взаимным пожеланием, и вскоре мы принялись за завтрак, ведя непринуждённую беседу. Наш разговор, как и прежде, касался множества тем: от политики до литературы, от повседневных забот до философских рассуждений.
Мадемуазель Мишель, как оказалось, откушала ранее и теперь находилась в гостиной, полностью поглощённая чтением. Я перевёл на неё взгляд: она сидела в кресле, грациозно расположив на коленях своего неизменного спутника — кота Грэйса. Рыжий любимец уютно свернулся клубком, смяв лёгкими движениями её платье, но госпожа не спешила его сгонять. Напротив, она нежно поглаживала его шелковистую шерсть, вызывая у животного довольное мурчание.
Я на миг замер, наблюдая за этим сценическим этюдом.
Как только мой взгляд задержался на коте чуть дольше, чем следовало, он лениво приоткрыл глаза, бросив на меня столь строгий и испытующий взор, что я невольно усмехнулся.
Что ж, этот кот и его хозяйка, кажется, вполне друг друга стоят.
Оба гордые, оба хитрые и непостижимые, но в то же время исполненные невинности. Их объединяла не только схожесть характеров, но и сама природа: рыжая шерсть Грэйса была точно того же оттенка, что и волосы мадемуазель Мишель, а голубизна глаз животного напоминала её собственный взгляд.
Занятная деталь.
Но утреннее спокойствие было нарушено неожиданным происшествием.
Один из слуг, по неосторожности или же по глупости, внезапно спугнул Грэйса. В ту же секунду мадемуазель Мишель подняла голову и метнула в слугу ледяной взгляд.
— Вы! — раздался её голос, исполненный строгости. — Какое невежество! Неужели вы не способны проявить хоть каплю осторожности?
Слуга мгновенно побледнел, опустил голову и замер, словно ожидая приговора.
— Мадемуазель, простите... Я не хотел...
— Не хотели? — перебила его она, чуть прищурив глаза. — И это, по-вашему, оправдание? Разве Грэйс должен страдать из-за вашей неуклюжести?
Кот, словно понимая, что речь идёт о нём, лениво потянулся, затем вновь уютно устроился у неё на коленях.
— Больше такого не повторится, мадемуазель, — с запинкой пробормотал слуга.
— Надеюсь, — сдержанно ответила она, не сводя с него испытующего взгляда. — А теперь идите.
Слуга поклонился и спешно удалился.
Я вновь посмотрел на кота — тот, уютно устроившись обратно, посмотрел вслед слуге с откровенной насмешкой, словно злорадствуя. Очевидно, животное прекрасно понимало, что за ним всегда останется её защита.
После этого сцена вновь обрела прежнее спокойствие, и вскоре утренние процедуры были завершены.
В тени её покоев
Настал момент приступить к работе над портретом.
Однако история в точности повторилась. Как и в предыдущие два дня, мадемуазель Мишель проявляла странное нежелание позировать.
Но в этот раз она вела себя иначе.
Когда я вошёл в её покои, меня вновь встретил полумрак. Шторы были плотно занавешены, оставляя лишь тонкие полосы света, пробивающиеся сквозь щели.
— Госпожа, — начал я осторожно, — позвольте задать вам вопрос?
Она, стоявшая у окна, скрестила руки на груди и с лёгким смешком повернулась ко мне.
— Опять этот ваш тон, словно я уже преступница, а вы — судья. Ну, спрашивайте, раз уж пришли.
Я колебался.
— Почему вы не желаете, чтобы я написал ваш портрет?
Мишель вздохнула и медленно подошла ко мне.
— Вам так любопытно?
— Безусловно, — ответил я.
Она на мгновение задумалась, затем медленно произнесла:
— Возможно, потому что портрет — это что-то вечное. Он не изменится, не сотрётся, не исчезнет, в отличие от самой меня. — Она усмехнулась, но в её глазах мелькнула тень чего-то неуловимого. — А мне не хочется быть запечатлённой в камне, если сама я — всего лишь ветер.
Я смотрел на неё, не зная, что ответить.
— Вы загадка, мадемуазель.
— Благодарю, — лукаво улыбнулась она. — И загадки, мой милый художник, не предназначены для разгадки. Они существуют для того, чтобы мучить пытливые умы, подобные вашему.
Её голос звучал мягко, почти нежно, но в её словах скрывался подтекст, который я не мог постичь.
Мадемуазель Мишель была головоломкой, шифром, таинственным узором, который невозможно было расшифровать с первого взгляда.
И эта тайна, возможно, волновала меня больше, чем я готов был себе признаться.
Меня всё больше занимала тайна мадемуазель Мишель. Её капризная натура, столь непредсказуемая и переменчивая, оставалась для меня неразгаданной. Она умело скрывала истинные мысли за завесой загадок, двусмысленных фраз и лукавых улыбок.
Я покинул её покои, размышляя над сказанным. Её слова, точно нити, переплетались в голове, создавая сложный узор смыслов, но чем больше я пытался его распутать, тем крепче становился узел.
Вечер застал меня в раздумьях. Я, желая отвлечься, вышел в гостиную, надеясь на уединение, но тут же заметил мадемуазель Мишель.
Она сидела у камина, чуть склонив голову, и водила пером по тонкому листу бумаги. Всполохи пламени озаряли её профиль, а лёгкий, едва заметный румянец оттенял бледность кожи.
Я не мог не обратить внимания на едва слышный шёпот её губ. Она произнесла строчку:
— В ночи затерян голос мой…
Я невольно остановился, и прежде чем осознал, что делаю, сам добавил продолжение:
— Забыт, как шёпот стылых волн.
Мадемуазель Мишель замерла и медленно повернула голову, устремив на меня свой испытующий взгляд. В её глазах блеснуло нечто, похожее на удивление, но тут же сменилось лёгким насмешливым выражением.
— Хм, занятно, — протянула она, не отрываясь от меня.
Я сдержанно улыбнулся.
— Позволил себе продолжить вашу мысль, мадемуазель.
Она молча рассматривала меня, словно оценивая, стоило ли принимать моё вмешательство. Но спустя мгновение, к моему удивлению, она опустила взгляд и всё же записала предложенную мною строку.
— Что ж, — произнесла она, на этот раз с лукавой полуулыбкой, — возможно, вы и не столь занудный человек, каким мне прежде казались.
Я приподнял бровь.
— Это похвала, госпожа?
— Величайшая, на какую вы могли надеяться, — с притворной важностью ответила она.
Я тихо рассмеялся.
— Тогда, полагаю, мне следует принять её с честью.
Она не ответила, лишь склонила голову к бумаге, вновь сосредотачиваясь на своём творении.
Я же, наблюдая за этим таинственным созданием, в который раз поймал себя на мысли, что её загадочность притягивает меня, словно свет неосторожную мотылька.
Сердце моё вновь наполнялось тёплым, но странным чувством к госпоже Мишель. Однако на этот раз оно сковывало меня ещё крепче, словно невидимые нити опутывали душу, не давая мне ни дышать, ни мыслить свободно. Я не мог просто так отвергнуть его, как делал прежде. Оно вонзалось в меня, точно тонкое лезвие, едва ощутимое, но неизменно оставляющее след.
Всё в мадемуазель Мишель представлялось мне несказанно притягательным. Её загадочная натура, столь переменчивая и сложная, будоражила воображение. Очаровывающий взор, скрывавший в себе тысячу тайн, невольно заставлял задерживать дыхание. Волосы её, цвета утреннего солнца, переливались при свете, словно золотая парча, а в отблесках пламени камина казались охваченными нежным пламенем. И эта улыбка — хитрая, лёгкая, чуть надменная, но полная невидимого магнетизма…
Всё в ней манило. Всё будило в душе трепет, противиться которому становилось с каждым днём всё сложнее.
Но, несмотря на это, я упрямо отодвигал это чувство на второй план, стараясь заглушить его голос холодным рассудком. Я не мог позволить себе поддаться этому наваждению… и всё же оно уже пустило корни в моём сердце.
Я был столь погружён в свои мысли, что не заметил, как мой взгляд задержался на мадемуазель Мишель дольше, нежели пристало. Лишь когда её проницательные глаза, отражающие пляшущие огни камина, встретились с моими, я осознал свою оплошность.
— Сэр, позвольте узнать, отчего вы столь пристально меня изучаете? — с лёгким недоумением спросила она, изящно отложив перо в сторону.
Я поспешил отвести взгляд, делая вид, будто лишь задумался и ни на миг не обращал внимания на её образ.
— Простите, мадемуазель, — сказал я, стараясь говорить непринуждённо. — Я всего лишь задумался о строках, что вы записали.
Она хмыкнула, наклоняя голову чуть вбок, словно разглядывала меня уже с новой точки зрения.
— Вы лукавите, — произнесла она, не отрывая от меня взгляда.
Я лишь улыбнулся и пожал плечами, стремясь сменить тему, но Мишель уже потеряла ко мне интерес, вновь вернувшись к своим бумагам.
Вечер опустился на особняк мягким покрывалом. В коридорах зажгли лампы, бросавшие тусклые золотистые отсветы на каменные стены. Я провёл некоторое время в одиночестве, раздумывая о прошедшем дне, но вскоре меня привлекли звуки, доносившиеся из гостиной.
Я подошёл к двери и осторожно заглянул внутрь. Передо мной предстала уже знакомая картина: господин Милер покоился, положив голову на колени госпожи Мишель, а она мягко перебирала его волосы, напевая тихую, завораживающую мелодию. В её голосе не было той холодной надменности, что встречалась в беседах со мной, а взгляд её, устремлённый на брата, был полон нежности.
Я замер, вновь не понимая, кем же в действительности была мадемуазель Мишель. Гордой и капризной леди, что привыкла к восхищению? Или заботливой сестрой, скрывающей свою истинную натуру под маской безразличия?
Оставшись без ответа, я тихо удалился в свои покои. Ночь застала меня врасплох — она накрыла меня тёплым мраком, а в груди всё ещё тлело неведомое чувство, которое я тщетно пытался заглушить.